— Сказал. А тот вскинулся, ох ох, живой что ли. Видишь дурень какой, он думал мы тут мертвого храним. А?
— Косище, — Тека присела напротив, заглядывая в лицо мужу круглыми блестящими глазами, широкое лицо ее вытянулось и постарело, становясь суровым. Сплетая и расплетая крепкие натруженные пальцы, заговорила протяжно вполголоса:
— Бедные вы большие быки, совсем забыли себя. Чего дивишься, что не знает об нас чужак? А сам ты знаешь чего о себе? О том, что делал твой дед, а прадед? Думаешь, как вы счас, все бегал по женкам да похвалялся, сколько детишков зачал, покрывая? Не знаешь. И он не знает. Потому и охает и дурные вопросы спрашивает. Только мы, самые умелицы, мы еще видим, узоры читаем. И не все рассказываем, тут вот (она приложила ладошку к тяжелой груди) храним. Но когда спишь, ты болтаешь, Кос. И сам мне рассказал, ой много. Потому тебе не странно, что малец вот уж цельную луну лежит, не дышит, не ест, но — живой. А пришлому — странно. Думай головой, Кос. Или меня спроси. А то просто расскажи и все.
— Вот я и рассказал.
— Молодец. Покушай. Я зелени стушила, утром еще. И вота понюхай, какая из грибов жареха, м-м-м…
— Давай. А теперь что? Что будет, Тека?
Подвинув мужу вкусно пахнущие миски, Тека оперлась подбородком на руку, жалостно и одновременно весело глядя, как жадно ест муж, вытирая пальцами углы рта.
— Все кувырком будет, бык мой. Но это и славно. Потому что эти узоры кончаются, видишь, лес стощал и море без рыбы, и корабли обходят нас стороной, и хорошо — давно уж пора. Все мы сплели и соткали, все съели и выпили, да не мы, а нас высосали хозяева. Пора уж новых сил набираться.
— Мы не умрем, мы, тойры? — осторожно спросил Кос, боясь спрашивать о себе, да о Теке.
— Не. Если не забоимся.
Коротко вздохнув, она встала и, набираясь решимости, подергала край вышитого рукава своей рубахи.
— Пора мне, любый.
Кос хмуро смотрел, как некрасивое лицо полнится страданием и тайным страхом.
— А не ходи. А? Пусть сами.
— Дурной ты, Кос. Не пойду, придут. И заберут меня. А то и мальчиков. Не бойся, я буду сильная.
— Сама-то боишься.
Тека ушла в кладовку, погремев, достала из тайника коробку и сунула в рот комочек вонючей смолы. Кривясь, с трудом проглотила. Улыбаясь через силу, погладила Коса по голове и ушла, всколыхнув ковер на входе.
Кос мрачно доел грибы, вылизал миску до блеска. Заглянув в детскую пещерку, проверил, спят ли мальчишки. И вышел, встал, вертя головой и прислушиваясь, где что творится. Из дальних коридоров раздавалось привычное жужжание голосов, детский плач и пьяные выкрики. Женка, наверное, правду сказала. Не может же быть, чтоб сделали их только для выпивки да баб ублажать. Даже корабли отцы их грабили кое-как, лишь бы похватать верхнее, да сразу сломать, расшвырять и проиграть в кости. Не бывает такого. Наверное, все нужно для чего-то.
Он вытянул руку, сжал большой кулак, и мускулы послушно вздулись, натягивая рукав.
Вон сколько силы. И куда ее? Было б куда, разве ж шатались бы по горе, да по грязному песку в бухтах. Правда, когда пришел Исмаэл, учить тойров войне и добыче, то сила хорошо тратилась, эх, было весело тогда. И если б попался тогда какой корабль, на их обманные разложенные на скалах костры, то…
Кос разжал кулак и уронил руку, тряхнул головой, в которой вдруг закричали мужчины, хрипя перерезанными глотками, женщины завопили, биясь под жесткими телами быков, и детский плач услышал он, когда на бегу сам, хохоча, ногой отшвырнул скорченное тельце в воду, пылающую отсветами корабельного пожара.
Пошел по коридору, не успевая за собственными шагами, сворачивал, стукаясь плечами, все быстрее топал, будто хотел убежать от нарисованных мыслями картин. И остановился в дальнем закуте, там, где гора уводила последние лабиринты в скалы перед степью и потолки были низкими, висели над самой головой. Тяжело дыша, стоял, слушая совсем далекий шум жилья. И успокоившись, повернулся идти назад, но вдруг разглядел темную бесформенную кучу у самой стены. Тихо подкравшись, ногой пошевелил набросанные ветки. Вынул из кармана гнилушку и, раскрошив пальцами, засветил тусклый голубоватый огонек, поднес его к мертвому лицу, прижатому щекой к каменному полу.
Синие в бледном свете волосы растрепались, закрывая щеку и ухо. А мертвый глаз неподвижно блестел, уставясь мимо руки с огоньком.
— Харута…
Кос отступил и, сунув в карман гнилушку, осторожно выбрался из закутка, и пошел обратно, выбирая самые безлюдные боковые галереи, где никто не встретится ему на пути. Касаясь плечами мокрых стен, мрачно вспоминал, как Харута, показывая пальцем на пришлого, кричал Нартузу «прячешь чужака, я вот скажу жрецам, он уже оклемался и говорит, а ты все врешь, врешь, что пень и сидит пнем…»
Теперь уже не скажет.
Жрец-Ткач, растягивая губы в холодной улыбке, деревянно склонился перед хмурой Текой и, взмахивая рукой, обвитой тройным вышитым рукавом, пропел:
— И снова привет тебе, матерь тойров! Ты хорошо поработала, выплетая ковры, и теперь милость твоих жрецов снова с тобой. Поди сюда, милая. Он ждет тебя!
