Тека сглотнула, чтоб прогнать противный вкус смолы глубже в горло. Мелкими шажками пошла за жрецом, который шел впереди по извилистой тропке, в самую глубину медовой пещеры.
Она ненавидела это место. Его дымчатый свет, стекающий по столбам мягких испарений, мерное жужжание толстых пчел, похожих на неживые игрушки — деревянные палочки с туго закрученной жилкой, что раскручиваясь, шевелила мертвое, будто оно живое. Ласточек, больших, как тощие лесные вороны, но с лоснящимися белыми животами, которые птицы набивали трупиками пчел, да и живых хватали на лету. И эти темные кусты, холмами стоящие по всей пещере, а с них кивают и кивают огромные белые колокольцы, полные дурманного запаха. И вот странно — и пчелы и птицы были тут как мертвые твари. А цветы, с растянутой белой кожей лепестков казались живыми — вот поднимут граненые тулова и снимутся с веток, полетят, мерно дыша кожистыми полупрозрачными перепонками.
Тека ненавидела место, где ее держали над медовой купелью, в которой лежала высокая сестра с безумным лицом и горой живота, облепленной листьями и лепестками. Хотели забрать ее сына, ее бычонка, как только родится, и скормить его медленной сладкой жиже. Чуть не умерла она тогда. Если б не Кос…
А еще ненавидела она пещеру медовых снов за то, что та сама вползала в душу, протекая в нее сладкими липкими шепотами. О том, что она — истинная матерь тойров, заново родившаяся мастерица Арахна. Ведь не зря высокая Ахатта выбрала ее себе в сестры. Не зря ковер подарил ей молодого Коса, горячего и быстрого, как первый бык матери Арахны. И такого же красавца с широкими ноздрями. А еще разве кому кроме нее дозволено воспитывать и вскормить двух царей, двух наследников славных народов — названных братьев Бычонка и Мелика. Истинно, истинно никто не может занять ее место!
И сейчас она следует к своему третьему сыну, только она спасет его, вернет к жизни. И отдаст жрецам. Всех троих отдаст…
Споткнулась о выступающий корень, ушибив палец на ноге, и охнула, когда мерзкий вкус проглоченной смолы кинулся из желудка в горло, проясняя голову. По спине побежал липкий холодок. Жрец недовольно оглянулся.
— Нога, — объяснила Тека, плюхаясь наземь и шумно растирая лодыжку, клонила голову, чтоб тот не увидел ее растерянного перепуганного лица.
Придя в себя, встала, потопала, показывая, что все обошлось. И пошла дальше, следом за быстрой спиной в жестких складках широких покрывал. Она сама ткала эти узоры, ее руки трогали каждую ниточку на богатой парче. Давно это было, она еще бегала девочкой и лежала под своим первым мужем. С восторгом подставляла горло касаниям жрецов и мечтала о чести быть обласканной ими в медовой пещере, полной цветов и красивых птиц. Давно.
Жрец отступил в сторону, снова напыщенно кланяясь, подчеркнуто оказывая ей знаки почета и уважения.
— Вот он. Бери же его, матерь тойров и накорми так, как выкормила ты его братьев.
— Угу, — сказала Тека, становясь на колени перед сплетенной из темных листьев колыбелью, в которой вытянувшись, лежало худенькое тельце, покрытое синими пятнами. Погладила мальчика по ледяной щеке и сердце ее зашлось жалостью, как было это в прежний раз и во все предыдущие разы. Грудь заныла, и бережно вынимая деревянное тельце из лиственной постели, она с надеждой прислушалась к толчкам крови под тонкой кожей, натянутой у сосков. Может быть, молоко для мальчика все же придет.
Жрец торчал за спиной, заглядывая через ее голову, и Тека, садясь на траву, сердито отвернулась, вынимая грудь из распахнутой рубахи. Запела, забормотала песенку, качая мальчика и без толку суя к стиснутым белым губам сухой сосок. Разглядывая запавшие глаза под прозрачными веками, впалые щеки и тонкую шею, старалась пожалеть его еще больше, а куда ж больше-то, и так сердце исходило страданием, и грудь дергало и крутило. Но все равно, ни одной капли молока не выцедилось из горошины соска, которую Тека сдавила пальцами.
Помучившись, подняла голову, глядя в жадное разочарованное лицо Ткача:
— Нет ему молока, мой жрец, мой Ткач. Помирает сынок-то.
— Может, ты плохо стараешься, матерь? Может, жалость твоя не так сильна, как надо?
Холеные руки крутили край плаща, с раздражением выдергивая драгоценные нитки.
— Куда уж больше, мой жрец, мой Ткач. Жалко его, сил нет. Да не нужно ему мое молоко. Ты сам знаешь.
И с надеждой, как уже было не раз и не два, попросила:
— Ты бы отвел меня к сестре, а? Вместе с сыночеком. Разбужу. Она и накормит.
— Рано, — жрец швырнул оторванную от рукава цветную кисть, — рано. Она…
— Помрет ведь. Уж целую луну я его колыбаю, а сыночка тощает да каменеет. Скоро совсем уйдут из него силы, последние. Смотри.
Она повернула мальчика личиком к жрецу, провела пальцем по синим пятнам, что расползлись по щекам и лбу.
— Тута вот слипнутся и станет весь синий. И все.
— Положи его.
— Я же…
— Кому сказал, тварь. Положи в колыбель. Пошла отсюда!
