Хаидэ затаила дыхание, ногтями корябая деревянную пробку на скользком от пота пузырьке. И не могла отвести глаз от чутко кивающей округленной морды. Сердце стучало так гулко, что казалось ей — тварь непременно услышит. А пробка не поддавалась. Но вдруг пальцы замерли и ослабели. Мужчина над телом ее сестры поднял голову, и из хлюпающей смолы выросла еще одна фигура — низенькая широкая, с большой грудью и торчащими короткими косами. Женщина. А на руках — маленькое, сочащееся черной смолой тельце, которое та протянула мужчине, и он взял, укладывая рядом с Ахаттой. Жижа чавкнула, и вдруг стала подниматься, пряча в себе фигуры, топя их и лишая формы.
— Сын…
Теперь она крикнула так сильно, что горло обожгло криком, но услышала лишь шелестящий шепот. Фигуры исчезли, над их головами сомкнулась блестящая смола, теряя свой блеск и сливаясь с темнеющей цветной степью, накрытой сетями. И в самый последний миг, когда краски почти исчезли, что цветные, что черные, Хаидэ успела увидеть, как рванулась к ней голова-капля, отрываясь от вытянутой жидкой шеи, полетела, глядя слепой пухлой мордой в ее лицо. Пробка под пальцами хлопнула, выпрыгивая из узкого горлышка. Безмолвно крича, женщина сунула дрожащую руку ко рту, промахнулась, ударяя себя в щеку, снова ткнула в рот холодное стекло, жадно втянула в себя тающую легкую жидкость с острым вкусом. Проглотила, кашляя, и упала на каменные плиты, ударившись головой. Боясь вдохнуть, чтоб не закашляться снова, лежала, замерев, и глядела на острый серпик белой луны в самой макушке ночного неба. Сознание ее всхлипнуло, с облегчением понимая, что страшные картины кончились, и вот вернулась степная ночь. И где-то там, вокруг гладкой площадки, покрытой тесаными плитами, торчат невидимые в темноте колонны-пальцы. А рядом таится Патахха, и надо просто дождаться утра, чтоб увидеть его и услышать, как говорит.
«Дождаться… утра… у-уут-тра…»
Утро пришло через миллион вдохов и выдохов.
Медленно открывая глаза, через пелену щиплющих веки слез, она смотрела на голову шамана в заношенной шапке, сбитой на одно ухо. Лицо расплывалось в мутную лепешку с чертой рта и еле заметными черточками глаз. Вот рот округлился, и она услышала слова, сперва тихие, а потом почти громовые, разваливающие уши острой болью:
— На вот, поПЕЙ. РОТ Открой-то…
— Н-не кричи, — прошелестела без голоса, дергаясь и отворачивая каменно-тяжкую голову. Заплакала, возя по плитам непослушными руками. Слезы жгли раскаленным металлом, падали наземь с диким звоном, разрывая голову.
— ПРОЙдет, попей.
Он совал в рот горлышко фляги, и это было ужасно больно, около ушей, где челюсти соединялись, и у зубов, по которым со скрежетом елозило твердое дерево фляги. Корчась от боли в горле, Хаидэ глотнула и закричала, когда плавленое железо рванулось в желудок. Сложилась в комок, обхватывая стреляющие болью колени ноющими руками, из которых жилы вытягивались, наматываясь на запястья.
— Сейчас, погоди, — шептал Патахха, бережно подсовывая под ухо свою шапку, — терпи. Пройдет.
Сел рядом и стал ждать, а женщина лежала, свернувшись клубком, и не шевелилась, глядя перед собой раскрытыми страдающими глазами.
«И не моргнет, боится. Ну то ясно, да. Эх…»
Когда солнце оторвалось от вершины одного из столбов и поплыло вверх, раскаляясь, Патаха наклонился к Хаидэ, сказал вполголоса:
— Все уж. Давай, поводи глазами. Подыши.
Она медленно моргнула, готовая к новому приступу боли. Повела глазами. Вдохнула и с длинным стоном выдохнула, задышала ровнее. Села, все еще страшась, и дрожащей рукой ощупала виски и лоб.
— Ду… думал-ла, уж все…
— Да, да, — старик кивал, поглядывая то на нее, то на солнце, — попить, может?
— Нет. Что это…
— Молчи. Нельзя тут. Услышит.
Он снова с беспокойством поглядел на солнце. Хаидэ тускло удивилась тому, что за три сказанных слова оно успело вскарабкаться на самый верх небесного купола и готовится начать спуск. И со страхом вспомнив, как чернел воздух, пряча в себе безмолвные корявые пальцы великанов, уперлась руками в теплый камень, пробуя встать.
— Пора, дочка, да. Надо уйти, пока свет.
Патахха тащил обе сумки и держал под локоть Хаидэ, которая от слабости с трудом передвигала ноги. Склон, покрытый скользкой травой, казался бесконечным, и в пятый раз упав, она подумала, тут и умрет, потому что уже — старуха. Но поднялась, лезла, хватаясь руками за траву, подгоняемая беспокойством в голосе шамана и воспоминанием о том, как летела к ней слепая уверенная голова, облитая жирным блеском.
Они выбрались на край огромной травяной чаши, когда солнце присело на другом ее краю. И упали, тяжело дыша и глядя вниз, где ничего уже не было видно, кроме черного озера, покрывшего темнотой верхушки самых длинных пальцев-скал.
— Пойдем, — поторопил ее шаман, — вниз уж полегче.
