Не дожидаясь, пока девочка встанет напротив окон, держа куклу за ногу и глядя на его прикрытый ветками силуэт, он поспешно отошел от окна. Уселся в кресло, хлопнув в ладоши, чтоб подавали завтрак. Лениво провожая глазами раба, что ставил поднос и наливал вина, размышлял. Эти женщины… Им только бы добиться своего. И потом понукать мужчину, чтоб скакал под седлом, как послушный конь, куда надо хозяйке. Так делала Хаидэ, таская его на поиски сына да в степные походы. Так и Онторо, нашептывая в уши, вертела им. Но по сравнению с Канарией обе кажутся певчими птичками рядом с грозным ястребом. Надо очень сильно любить эту женщину, чтоб выдержать такой натиск. Или любить ее деньги и власть.
Беря с подноса полоски жареного мяса, макал в острую подливу, жевал медленно, наслаждаясь изысканным вкусом. Запивал прохладным вином, отдающим запахом свежих роз и садовых ягод.
Судя по словам, что шепчет ему госпожа каждую ночь, он получит сполна ее денег. И протекцию обещала, ведь когда появится муж, слишком опасно будет и дальше жить в этом доме. Но как же она ненасытна…
Пока что вместо денег он получает подарки, вполне роскошные, но они лишь привязывают его к дому все больше, уже третий сундук с одеждами и поясами стоит у стены. А денег Канария дает понемногу, видно боится, что он станет тратить на шлюх… Или уедет и бросит ее.
— Госпожа велела приготовить повозку, она едет на представление, — раб поклонился, забирая грязные тарелки.
— Хорошо. Я скоро выйду в сад.
Он взял со стола салфетку и тщательно промокнул губы, которые саднило от жадных ночных поцелуев. Что с этой женщиной? Многие эллинки коротают время без мужей, и есть небольшие хитрости, позволяющие им не сойти с ума, когда тело испытывает жажду. Неужто ей незнакомы секретные игрушки, над которыми принято посмеиваться, но которые всегда припрятаны в сундуках в дальнем углу спальни. Тщательно отполированные фаллосы из розовой терракоты, обвитые спиралями мелких значков, восхваляющих Афродиту. Статуэтки Приапа, маленькие, размером с кулак, но с гордо задранным фаллосом нормальной, а то и большей, чем у взрослого мужчины величины. Изысканные сосуды интимной формы, около ручки расписанные сценами похищения нимф и увеселения на пирах… Да всего не перечтешь. Но, видно, живая кровь Канарии требует вместо безжизненной игрушки — настоящую. Живого мужчину. И чтоб все время рядом. Она, как дочь ее Алкиноя, которая не расстается со своей куклой и то наряжает ее в одежды из драгоценных шелков и парчи, а то бьет по красивому неживому лицу, вымещая злость. Или швыряет в кусты, забывая на день, чтоб на следующий рабы на четвереньках ползали среди корней, выискивая пропажу.
Техути скомкал изящный лоскут и кинул его на цветной пол. Его мысли идут не туда. Причем тут битье? Он мужчина и не позволит! Откуда вообще эти мрачные предчувствия, разве он не желанен так, как любой мечтал бы.
Ополоснув руки и лицо, сердито вытерся краем домашнего хитона и, стащив его, отправил на пол, к салфетке. Прошел босыми ногами к тахте у стены, на которой были разложены сегодняшние одежды. И уже улыбаясь, стал с удовольствием облачаться в нежные ткани, застегивать пряжки из полированной яшмы, стянул на талии вышитый пояс. Разве это не то, о чем грезилось ему когда-то? Сладкий сон, прекрасная еда, богатая знатная женщина, что бросается на пол, целуя ему щиколотки, а потом накидывается с жадностью на его сильное тело. Он сам добился всего! И если жизнь в степи не уничтожила его, а лишь приблизила к мечтам, то почему дальше должно быть хуже? Канария любит его так, что все сделает для его блага!
Они ехали по шумным улочкам, Техути верхом, а Канария с рабыней в закрытом паланкине. Солнце жгло непокрытую голову, кованые завитки небольшого обруча, прижимающего короткие волосы, нагревались, и вдруг Техути вспомнил о серебряной подвеске, что осталась на дне сундука, забытая, с того дня, как впервые он разделил ложе в хозяйкой. Ничего, пусть Онторо отдохнет от своего подопечного.
Улочка поднималась вверх, сворачивая к рыночной площади, откуда слышались крики и рычание зверья в бродячем зверинце. Вокруг, толкаясь и гудя множеством голосов, толпа, становясь гуще, текла в одном направлении. Время от времени поднимался над гомоном отдельный голос, и слово, сказанное с жадным страхом, казалось, повисало над головами зевак.
— Иму…
— Демон Иму.
— Убил льва, нет, трех.
— Руки не просыхают от крови.
— Нет ему богов, сам говорит.
— Демон!..
Понукая Крылатку, Техути осторожно выбрался вперед и поехал так, чтоб рабам было удобнее нести паланкин. Впереди, за кучами грубых повозок и толпами лошадей и верблюдов белела окружность амфитеатра, и на белом черные точки голов казались бесчисленными мухами, пятнающими мрамор жадностью и любопытством.
