Солнце садилось за плоские крыши, заглядывало горящим краем в маленькую чистую комнатку, где Техути лежал на узкой кровати, следя, как Хаидэ надевает платье обычной горожанки — расправляя складки светлого хитона и накидывая на волосы край гиматия.
— Тебе нравится, люб мой?
— Да. Будто мы живем обычной жизнью и будем жить так долго, люба моя.
Шелестя подолом, Хаидэ подошла и села, с тревогой разглядывая похудевшее лицо с тонкими губами и будто прозрачным носом. Протянув руку к столу, зажгла светильник, чтоб разогнать быстро подступающий сумрак.
— Ты похудел, люб мой. Ты не болен?
— Глупости. Я здоров.
— Тебе надо поберечь себя. Воздух степи пойдет тебе на пользу. Знаешь, как там сейчас? А город вытягивает силу. Тут слишком много шума и жадных взглядов.
— Это лишь для тебя. Ты привыкла к пустоте. А мне нужны люди, Хаи, мне хорошо, когда есть, кому слушать мои слова и говорить со мной.
— Разве я не говорю с тобой?
Ее рука, лежащая на груди, показалась вдруг раздражающе тяжелой и Техути, поморщившись, повернулся, чтоб она убрала ее. Ответил сухо:
— Говоришь. Но ты занята собой и все реже прислушиваешься ко мне. Раньше ты была другой.
— Нет же. Нет! Я так же люблю тебя, мой красивый, мой сильный.
Небо за узким окном темнело, у верхнего края, куда не доставал свет из комнаты, задрожали неяркие звезды. Техути украдкой посматривал, выжидая, когда звезд станет больше.
— Ты лжешь мне, Хаи. Возможно, пока я трудился, копаясь в старых свитках и говоря с купцами, ты разлюбила или встретила кого-то еще. Но ты стала другой, да, стала.
Он говорил, с удовольствием ощущая, как поднимается в ней растерянность и желание оправдаться, теплыми волнами омывая его тощую, умирающую душу, что уже не горела сама, а требовала беспрерывного топлива извне. И упреками бередил, как шевелил обгорелой палкой костер, жадно греясь в ее любви, в старании сохранить любовь за них обоих. Наконец, дрожь, что волнами пробегала по его телу, отступила, прячась в суставы, сворачиваясь в мелкие крупинки, такие зимой сыплют черные облака над стылым воздухом. Звезды за щелью окна светили все ярче. Пора уходить. Он поднялся, отводя ее руки, стараясь не расплескать полученное тепло, не отдать ни капли ей обратно, встал, суровый и обиженный. И тщательно взвешивая, ударил словами, чтоб заставить костер вспыхнуть в полную силу, отдавая последнее пламя.
— Ты знала много мужчин, Хаи. Уверена, что это проходит без следа? Я так не думаю.
Не глядя на нее, вышел, задрав подбородок и хлопнув дверью.
Хаидэ медленно села на теплое от их любви покрывало. Скидывая край плаща с волос, заплакала, растерянно перебирая в уме всю их встречу, от радостных объятий к горячей страсти, а после вдруг к ледяному холоду, что будто высасывал из нее тепло и силы. Что же не так? Что происходит? Он разлюбил? Но почему тогда не избегает ее, она видит, как загораются серые глаза, как он смотрит, любуясь. А после, куда все девается? И не у кого спросить. Не с кем поделиться. Она одна и должна ждать, когда он закончит свои дела и поедет с ней, как обещал. Он придет завтра, в это же время. А послезавтра не сможет, Канария затевает пир, пригласив диковину — страшного демона Иму. Гости будут смотреть, как великан пожирает сырое мясо и рычит. Говорят у него изуродовано лицо, но про жену говорят — красавица и везде следует за ним, не открывая лица. Даже демону есть любовь, а ей вот — вместо любви непонятно что.
Звезды кололи глаза через мокрые ресницы и, потянувшись, она поднесла к губам светильничек, дунула, гася огонек. Стала смотреть через высыхающие слезы на кусочек ночи в узком высоком окне. Они не меняются. Так же светили когда-то, и так же смотрела она на них, болтая с Нубой. Прижималась к большому теплому телу, такому сильному. И своей силой он щедро делился с ней, такой огромный, как большая скала. Забирала ли она его силу, как сейчас забирает у нее Техути? Может быть, Нуба отдавал, становясь на чуточку слабее? Просто в нем было много ее, потому что — большой?
— Нет, — шепотом ответила звездам, немного подумав, — никакого счета не было между нами. Он не боялся отдать, а я отдавала свою. Мы жили, а сила вольно перетекала меж нами, и это не было, как монеты, что исчезали в руке Хетиса в обмен на спокойную тихую комнату.
Так было правильно, поняла она, садясь.
И вдруг, отшвыривая все осторожные мысли, все стремление уберечь, высчитывая, кому хорошо, а кому плохо, что должно делать, а чего нельзя, она молча закричала помигивающим звездам. Так громко, что голова загудела бездонным котлом.
Нуба! Мне плохо без тебя! Я не могу так больше! Нуба!!!
Сердце колотилось, дрожали прижатые к груди руки, голова разламывалась, будто разлетаясь вращающимися кусками, но не было боли, а была лишь уверенность в том, что впервые за долгое время она повернулась лицом к той дороге, что идет в правильную сторону.
