Да, он не Моцарт и не Бетховен, и не Мусоргский, не Чайковский. Он подошёл впервые к фортепьяно в двадцать пять лет.
Но он Хамза.
Он всегда замахивался на невозможное. Он бросал вызов недоступному. Он никогда не боялся недостижимого.
Он попробует.
Человек должен идти дальше того, что он может осилить.
Иначе жить будет неинтересно. Иначе жизнь остановится.
В тот день мардикеров так и не посадили в теплушки. На ночь их заперли в длинную одноэтажную казарму около товарной станции. Родственники, пришедшие проводить мобилизованных, собрались перед окнами казармы. Никто не уходил. Каждому ещё раз хотелось увидеть дорогое лицо сына, мужа, брата. То и дело из толпы провожающих слышались голоса:
- Кадырджан, сынок!..
- Усманали, дитя моё, выгляни в окно!..
- Эй, Акбарали! Где ты там, родненький ты наш?.. Покажись хоть ещё разок!..
В полночь небо очистилось от туч. Высыпали все звезды.
Глядя из бездонной глубины вселенной на землю, они мигали и переливались влажными искрами, словно кто-то огромный и многоокий, охваченный всеобщей мировой скорбью за людей, пытался смахнуть слезу с глаз.
Ослепительно белая, молочная луна освещала своим пронзительным светом неподвижные лица мардикеров, припавшие к решётчатым окнам казармы. Луна висела в небе как безмолвный, безгласный, безъязыкий колокол.
И начальник конвоя - пожилой, нестроевой русский офицер в пенсне на шнурке - не выдержал.
Нарушая все уставы караульной службы, он приказал вывести мобилизованных из казармы. Солдаты были построены длинной шеренгой. По одну сторону разрешено было стоять родственникам, а по другую - уезжавшим мардикерам.
В эту минуту около казармы появился Хамза.
Днём он поругался с Алчинбеком, который в то время был редактором газеты "Голос Ферганы" (имелся в виду не город Фергана, а вся Ферганская долина). Хамза принёс в редакцию статью, в которой клеймил позором всех тех, кто откупился деньгами от мардикерства. В конце статьи он написал, что готов идти в мардикеры сам, и призывал последовать своему примеру всех молодых узбеков-интеллигентов призывного возраста, освобождённых от мобилизации царским указом.
Алчинбек печатать статью отказался. Хамза назвал его трусом.
- Я не могу советовать людям со страниц нашей газеты нарушать царский указ! - вспылил Алчинбек. - Сыновья состоятельных людей и должностные лица освобождаются от мардикерства. Вы учитель, вы просвещённый человек, царь проявил к вам снисхождение и милость. И поэтому вас тоже никто не возьмёт в мардикеры. Зачем вам это нужно?
- Я хочу быть вместе с народом! - гремел Хамза.
- Оставайтесь с народом здесь, в Коканде! - огрызался Алчинбек.
- Мардикеры едут на верную гибель!
- Так вы тоже хотите погибнуть с ними?
- Я хочу помочь им, я хочу защитить их! Я знаю русский язык, я проехал через всю Россию, возвращаясь из "хаджа"! Если я буду с ними, я смогу уберечь их от многих опасностей!
Они ругались целый день. Хамза сел переделывать статью, смягчая её тон. Поздним вечером второй вариант был готов. Но Алчинбек не принял и его.
Хамза в сердцах швырнул рукопись на стол редактора.
- И после этого вы смеете называть себя сыном своей нации?! - Сжимая кулаки, Хамза с ненавистью смотрел на Алчинбека. - Я больше не хочу вас знать!.. А все ваши слова о любви к народу были ложью! Вы любите только одно - подбирать жирные куски, которые падают с хозяйского стола!
И, выходя из редакции, так хлопнул дверью, что потолок над головой главного редактора газеты чуть было не обвалился.
Возвращаясь домой, Хамза совершенно случайно услышал на улице, что отправление мардикеров отложено до утра. И он тут же повернул к вокзалу. Ему захотелось ещё раз попрощаться с Умаром-палваном, который был мобилизован в Коканде одним из первых. Во время восстания отец Умара, Пулат-ата, был убит полицейскими в кишлаке Гандижирован.
...Хамза шёл вдоль шеренги солдат по той стороне, где стояли родственники. Он слышал разговоры прощавшихся, и сердце его сжималось от боли. Душа не могла больше выносить этого чудовищного напряжения беззащитных, безропотных человеческих чувств. Старики отцы, исходя из своего жизненного опыта, давали сыновьям последние наставления (что можно делать на чужбине, а чего нельзя, с какими людьми стоит знакомиться, а каких следует остерегаться). И у многих стариков эти наставления звучали как завещания: если вернёшься живым из мардикерства, а меня уже не будет на свете, веди домашнее хозяйство экономно, разумно, почитай мать, если застанешь её; воспитывай младших братьев, выдай замуж сестёр...
Умара Хамза нашёл в самом конце шеренги. Напротив него за солдатами стояли мать Шафоат-айи и жена Зебихон. Трое маленьких сыновей Умара держались за подолы платьев бабушки и матери.