Старуха в нарядной погребальной одежде – посланница мира мертвых, тянущаяся к молодой силе, как вампир к живой крови. Женщина оберегает жизнь. Она не допускает старуху-смерть к девочке, а героя-странника радушно привечает и дает ему совет не идти по кладбищенской дороге смерти. Ему следует двигаться не к смерти, а к новой жизни.
Она тоже меня увидела – сидящего на могиле в причудливом тряпье. Сказала радушно:
– Здравствуйте!
Я кивнул в ответ. Она продолжала, эта Анна:
– Вы, главное, по канаве со стороны кладбища не ходите! Только по дороге, слышите?!
Эпизод странноприимства, то есть гостеприимной встречи странника, обставлен Елизаровым несколько неожиданно и неканонически. На диком пляже его герой, утомленный зноем и жаждой, находит палатку с водой и съестными припасами. Но людей в палатке нет, и она так и будет пустовать до конца рассказа. Странноприимство без участия людей… Видимо, люди с их страстями и соблазнами не вполне достойны и надежны, поэтому странника принимает сам Замысел сущего. В этой точке его путь заканчивается преображением, отрешением от человеческого и принятием всех форм жизни.
Но гораздо более важным неожиданно оказывается другое. Последние размышления героя открывают нам металитературный уровень рассказа, дополняющий первые два: бытовой и символический. Зной, как мы узнаем, заряжает елизаровского странника мощным творческим импульсом, силой внечеловеческого пламени. Избавляясь во время пути от всего человеческого, он освобождается от ложного поэтического чувства, расслабленного, декадентского, насквозь нарциссического.
В самом начале пути он – декадентский поэт и сочиняет подражательные символистские стихи. Вступив на крымскую землю, он продолжает время от времени их писать, но всякий раз с меньшей охотой. В конце пути он окончательно отказывается сочинять что-либо подобное:
Без интереса и души водил пером, зная, что это – поэтический послед из прошлой жизни. Мне было чудно и одиноко. Я ощущал необратимую органическую перемену.
Крымская пустыня дарит ему важные образы: фамилию “Бахатов”, силача горбуна, ногти. Все они, как мы знаем, появятся в первом зрелом произведении Елизарова-автора – повести “Ногти”. Странничество, наполненное зноем, парадоксальным образом оказывается путешествием эстетическим. Иоанн Лествичник предостерегает отправляющегося в путь: “Ощутивши пламень, беги, ибо не знаешь, когда он угаснет и оставит тебя во тьме” (Слово 3:4). Елизаровский странник, пройдя испытания, поддается этому соблазну, да и бежать от крымского зноя ему некуда. Пламя заряжает его нечеловеческим теплом, но с этого момента ему предстоит остывать, и каждый сочиненный текст будет добавлять холод в его согретую зноем душу, пока она окончательно не остынет:
Заранее грустил и тосковал, что с этой звездной ночи я буду только остывать, черстветь, и стоит торопиться, чтобы успеть записать чернилами все то, что увиделось мне в часы великого крымского зноя.
Неизменная реакция читателей на книги Романа Сенчина – шок. Эти книги в самом деле шокируют, заставляют вздрагивать и ужасают сильнее, чем готические кошмары записных литературных мистиков. Сразу хочется отвлечься, почитать-посмотреть что-нибудь другое, слезливо-драматическое, лишь бы забыть сенчинский ужас. Но чем больше проходит времени, тем яснее понимаешь, что забыть не получится.
Первое впечатление всегда правдиво; его трудно поправить даже самыми искусными рассуждениями, и наше дело не заглушить его, а разобраться, откуда оно возникает, почему тексты Сенчина так тревожат читателей. Видимо, потому, что автор предъявляет нам не беллетристические сюжетные ухищрения, а физиологию жизни, рутинную каждодневность, взрываемую сценами жестокости. Зло в его текстах не готическое. Оно не приходит извне с вурдалаками и гоблинами; в случае Сенчина оно, как правило, абсолютно бытовое, приближенное к нам; оно словно растворено в повседневности? И еще проблема в том, что зло, как скоро выясняется, не просто
