Уф! А я-то решил… – Болохов с благодарностью посмотрел на Аркашку.
– У тебя неверные сведения, – сказал он. – Перед тем, как уйти за границу, я несколько месяцев воевал в армии генерала Юденича.
– Вот как? – удивился Туманов. – Ладно, после обо всем поговорим… Слышите? Третий звонок прозвучал – сейчас двери закроют. Надо идти занимать свои места.
С этими словами он подхватил под руку друга, и они отправились в зал. Следом за ними последовали и остальные.
Однако сидеть друзьям пришлось в разных концах зала, что немало огорчило Болохова. Радовало только то, что рядом не было Одоевцева с Карсавиным. Варю же Шатуров усадил на свое место в первом ряду, а сам устроился на приставном стуле. После некоторой рокировки Александр в конце концов оказался в окружении двух дам, что одновременно смущало его и вызывало невероятное чувство восторга.
…Зрителей не заставили долго ждать. Поднялся занавес, и все увидели в глубине сцены седого аккомпаниатора за черным роялем. Он наигрывал какую-то мелодию. Неожиданно из-за кулисы показался высокий господин в костюме Печального Пьеро. Вертинский! В своем обычном образе… Публика встретила его бурными аплодисментами. Он начал петь. Пел он необычно, постоянно грассируя, что непривычному к такому пению человеку могло показать странным. Болохову раньше не приходилось бывать на концертах Вертинского, и он стал внимательно слушать его, пытаясь понять, за что же его так любят эмигранты. Может, за голос? Но голоса как такового у того не было – он пел больше душой. Может, в этой душе и вся причина? Или в музыке? А может, в этих каламбурных текстах?
Но нет, здесь что-то другое. Вертинский, скорее всего, заражал зрителей острой ностальгией, отчего они уходили с концерта чуточку подавленные и одновременно преисполненные надеждой.
– Как вам понравился Александр Николаевич? – когда они выходили из зала, спросила Болохова Лиза.
– Замечательно! – ответил он, не желая разочаровывать девушку. Ведь та была без ума от Вертинского. Впрочем, ничего плохого он не мог сказать о концерте, только ему не совсем понравилась эта вычурная жестикуляция больших белых ладоней певца и обильный макияж на его лице. Это, на его взгляд, выглядело как-то не по-мужски.
Чтобы не толкаться, Шатуров предложил подождать, пока схлынет толпа. Вскоре к ним присоединились и Карсавин с Одоевцевым. Не было только Аркадия, который, видимо, вышел раньше и теперь дожидался их на улице.
– Боже мой, да это же Ларисса Андерсен! – увидев в толпе знакомое лицо, радостно воскликнула вдруг Лиза.
– Ларисса? О, она мне так нужна! Где?.. Где ты ее видишь? – спросила Иевлева, но та уже сама спешила Варе навстречу.
Поэтессы обнялись. Подошла Лиза и сделала книксен.
– Лизонька, и вы здесь? – узнала известную студенческую заводилу и свою почитательницу Андерсен.
– Да, я пришла с друзьями… Давайте я вас с ними познакомлю… – И она по очереди представила ей своих спутников.
Болохов уже кое-что знал о Лариссе. О ней ему рассказала Лиза, которая, когда у нее выдавалась свободная минутка, всегда спешила к Александру в мастерскую. Она была без ума от этой поэтессы, называя ее местной Ахматовой. Однажды даже принесла ему отпечатанные на машинке стихи Андерсен, которые он на досуге с интересом просмотрел. Одно из них он даже запомнил наизусть.
«Прекрасные стихи», – думал Болохов. Эта Андерсен и впрямь талантлива, однако в Советском Союзе о ней совершенно ничего не знают. Как не знают и о других одаренных литераторах, живущих за рубежом. И это понятно: они не приняли революцию, поэтому партия боится, что их произведения могут повлиять на умы советских людей. Ведь известно, что народ чаще прислушивается к сочинителям, чем к вождям. Оттого и не любят вожди этих книжных пророков.
«Ларисса Андерсен… Откуда эти два “с” в ее имени?» – думал Болохов, с интересом разглядывая свою новую знакомую, которая, отойдя с Иевлевой в сторонку, о чем-то живо и непринужденно беседовала с ней. Это что, признак манерности или претензия на «принцессность»? Однако, по словам той же Лизы, так ее записали в метрике. Так ее звали теперь и друзья, поэты дальневосточного русского Парнаса, обосновавшиеся после большевистской революции в Китае.
Как только ее ни величали здесь: и белой яблонькой, и прекрасным печальным цветком, и «черным» ангелом, и музой. Кто-то даже называл ее Сольвейг… В нее были поголовно влюблены все здешние поэты и не только они.
