Харикл не мог не сознаться, что Сосил произвёл на него совсем не то впечатление, какого он ожидал. Сегодня он показался ему таким простым, лицо его имело такое скромное и достойное выражение, что Харикл был почти вынужден отказаться от своего подозрения.
— Кто бы подумал, — сказал он, — что под этой прекрасной наружностью скрывается так много коварства!
— Ты встретишь немало таких людей, — возразил Софил, — которые имеют наружность агнца, а вместо сердца ядовитую змею; эти-то люди и есть самые опасные.
У городских ворот они расстались. Какой-то раб всё время издали следил за ними. Теперь он остановился на минуту, как будто в нерешительности, за кем идти.
— Юность щедрее, в особенности когда любит, — сказал он про себя и пошёл за Хариклом. Дорога шла по маленькой, уединённой улице, между стен садов; тут он ускорил свои шаги и подошёл к Хариклу.
— Кто ты? — спросил его юноша, отступая.
— Как видишь, раб, который, однако ж, может быть тебе полезен. Мне кажется, ты принимаешь участие в судьбе Клеобулы?
— Тебе какое дело? — возразил Харикл, но вспыхнувший румянец был более чем утвердительным ответом для раба.
— Тебе не всё равно, кто из двух будет наследником — Софил или Сосил?
— Очень может быть, но я не знаю, к чему ты это спрашиваешь и что тебе до этого?
— Мне? Более, чем ты предполагаешь, — возразил раб. — Как бы ты вознаградил меня, если б я представил тебе доказательства тому, что одно из этих завещаний подложно?
— Ты, жалкий раб? — сказал молодой человек с удивлением.
— Раб знает иногда самые сокровенные дела своего господина, — возразил он. — Ну, что же будет мне наградой?
— Свобода, которая даруется за открытие подобных преступлений.
— Так, но отпущеннику нужно иметь средства к жизни.
— Будешь иметь и их, если только ты говоришь правду. Ты получишь пять мин.
— Твоё имя — Харикл, — сказал раб, — никто не слышит твоего обещания, но я верю тебе. Сосил — мой господин, меня же зовут Молоном.
Он открыл маленький мешочек и таинственно достал что-то оттуда.
— Посмотри, вот печать, которою было запечатано фальшивое завещание. Он взял несколько воску, размягчил его и прижал к печати. Это печать Поликла. Орёл, держащий змею; ты будешь орлом.
Затем он рассказал ему, как через щель в двери он был свидетелем подлога, совершенного Сосилом; как шум, произведённый им, чуть не выдал его, и как Сосил, собирая всё впопыхах, уронил нечаянно на покрывало ложа эту фальшивую печать.
— Ну, — сказал он, — разве я не сдержал слова?
— Клянусь богами, что и я сдержу своё, — вскричал Харикл, от радости и удивления едва владея собою. — Не пять, а десять мин получишь ты. Теперь пойдём скорей к Софилу.
— Нет, — сказал раб, — я верю тебе, иди один и позови меня, когда я буду нужен.
Из числа праздников, которые ежегодно или по прошествии более долгих промежутков времени праздновались в Афинах в честь богов, ради славы и блеска государства и для удовольствия граждан, некоторые имели, без сомнения, политическое или глубокое религиозное значение, как, например, Панатенеи[120] и Элевзинии[121]; но последней цели более всех других соответствовали праздники, посвящённые Дионису[122], этому подателю всех радостей и удовольствий. Можно даже сказать, что первоначальное значение этих праздников — благодарить бога за благороднейший из всех даров, расточаемых природою весной, исчезло почти совершенно, среди потока шумных удовольствий и неудержимого веселья.
Умеренность и серьёзность были изгнаны в эти дни, дела все забыты, и народ с распростёртыми объятиями принимал Мэту и Комоса[123] — этих постоянных спутников Диониса, подчиняясь, может быть, даже слишком охотно их власти. Насладиться зрелищами, поглазеть, покутить, окунуться до самозабвения в чад удовольствий — вот о чём думал стар и млад, вот цель, к которой все стремились!
Даже люди самые умеренные отступали на этот раз от своих скромных привычек и следовали правилу:
Городские дионисии, отличавшиеся особенной пышностью и блеском, привлекали в Афины чрезвычайно много народа. Сюда стекались в первые весенние дни не только обитатели Аттики, но и бесчисленное множество иностранцев, охотников до зрелищ и веселья.
Так было и в тот год, когда Харикл впервые встречал праздник опять на родине. Тёплые весенние дни наступили довольно рано. Тишина и спокойствие, царствовавшие в гавани зимою, уступили теперь место новой, деятельной жизни. Корабли из ближайших гаваней и с соседних островов уже прибыли, а на рейде купцы готовились к отплытию в далёкое, но прибыльное путешествие.
Гости со всех стран нахлынули в Афины; не было дома, который бы не готовился гостеприимно принять своих далёких друзей; не было ни одной гостиницы, достаточно просторной, чтобы поместить всех желавших остановиться в ней. На улицах и на площадях были раскинуты шатры людьми, пришедшими сюда с намерением поживиться на празднике.
