Она забилась в его увлекающих, поднимающих руках, но покорилась, пошла следом. Очнувшиеся братки, наскоро утирая рожи, разбежались кто куда. Один от пережитого ужаса обгадился. Птаха, уткнувшийся в натекшую из него кровавую лужу, испустил последний вздох и быстро-быстро засучил ногами.
В краткую минуту затишья, когда все живые покинули место происшествия, а милиция еще не наехала и зеваки не появились, из машины с расстрелянным лобовым стеклом – это была «Олимпия» семьдесят забытого года, пьющая бензин, как верблюд в оазисе; она родилась до нефтяного кризиса, – нетвердой рукой отомкнув дверцу, выбралось юное создание. Создание дрожало, но не по причине, могущей считаться наиболее очевидной.
– Птюнчик, – жалобно пропело создание, – Птюнчик, дай хоть «ракетку» потянуть. Птю-унчик! Ты где?
Звали создание Оля, по прозвищу Оля Сифилис. Ей на днях исполнилось ровно в два раза меньше лет, чем автомобилю, в котором тощий Птаха возил ее, чтобы расплачиваться за кайф, когда не имел наличных. Впрочем, толкачи шли на замену редко.
Оля тоже «горела», у нее вот-вот должна была пойти ломка.
Моргая запухшими глазками, Оля с недоумением вслушивалась в завопившие поблизости сирены. Все случившееся прошло мимо ее сознания.
«Я же не хотел убивать в этот раз. Думал, пугну, и все. Тот сучонок все испортил, выстрелил первым. Я только когда до железки выпустил, тогда и опомнился. Машинку жаль, другие у меня потопорнее будут. И ехать еще за ними. Отца Игнатия навострю.
Вот тебе и интуиция с обратным знаком. Подъедь я по-простому да просто пойди от стоянки прямой дорогой, ничего бы не было. Выходит, самому себе верить перестать надо. А главное, ощущение опасности не исчезло. Так, отодвинулось малость.
Хорошо, не встречается никто, авось проскользнем…»
Они прошли поперечной, натоптанной по насыпи фундамента дорожкой, которая сейчас превратилась в черную грязь. Она была боковой и не вела ни к автобусной остановке, ни в сторону яркой и широкой Вешняковской улицы, где больше городского транспорта. Миновали продуваемую всеми ветрами проходную арку под домом.
– Михаил, – сказала Инка глухо, он даже не сразу узнал ее голос. Обращению – удивился. – Михаил, вы должны рассказать мне о себе. Иначе я не смогу вынести ваше присутствие. Физически не в состоянии буду, понимаете? Это не бабский каприз. Ведь нам работать вместе.
– Да, – он кашлянул. Разнообразная женщина Инка продолжала открываться перед ним своими новыми гранями. – Да, обязательно. Это входило в мои планы. Не далее как сегодня.
– Направо. Нам во второй подъезд.
Ах, какая она была рыжая!
Она открыла дверь со второго звонка, Инка занервничала, стоя перед сильно поцарапанной, особенно внизу, дверью в светлой самоклеящейся пленке с разводами, а Михаил вспоминал эту рыжую и представлял себе, какая она сейчас будет.
Она оказалась заспанная, с еле размыкающимися огромными ее ресницами, розовым рубчиком от подушки на щеке, обиженными губами и сердитой складкой меж бровей, которые тоже были рыжие, как два спелых колоска. Тонкой рукой держала у горла розовый пеньюар, и взъерошенная коротко стриженная голова ее была одуванчик, освещенный рассветом.
«Вот только новой нелепой романтики тебе и не хватает, пес, – подумал Михаил, разглядывая ее из-за Инкиного плеча. – В дополнение к уже имеющейся и ко всему остальному».
– Попова, ну ты меня достала, – сказала Дарья и лишь затем взглянула на того, с кем Инка заявилась. Ресницы взлетели, как пара бабочек с красивым именем Махаон, рот приоткрылся, складка меж бровей из сердитой сделалась знаком предельного изумления.
– Дарья, вам никто не говорил, что вы похожи на Ирину Понаровскую, только цвета червонного золота? – Михаил понял, что надо брать инициативу. Он решительно шагнул в прихожую, толкая Инку перед собой, и сам запер дверь. Замок у Дарьи был хлипковат.
– А Инна мне… Иван Серафи…
В разговоре посреди ночи из таксофона с Чистых прудов Инка не назвала, с кем будет, сказала только, что приедет не одна. Михаил сделал определенные выводы. Скорее машинально, чем его это трогало.
– Знаете, Дарьюшка, меня вообще-то зовут Михаилом, – сказал он. – Если вы нас с порога не собираетесь прогонять, то я бы, с вашего позволения,
сообразил кофейку или чаю – что найдется, а вы с Инесс пошушукайтесь. Подходяще?
Дарья смерила его взглядом, в котором удивление стремительно шло на убыль. Кивнула в коридор, ведущий на кухню.
– Пожалуйста. Только не грохочите – разбудите Филиппа.
– Я буду нем, как стенка.
– Разговаривать как раз можно, он все равно только дрожание пола чувствует.
Михаил заметил, что Инку начинает трясти.
– Даша, ей бы…
– Разберемся. Кухня там. В холодильнике посмотрите, что понравится.
Михаил пожал плечами. Ему показалось, что он опять видит в огромных чайных глазах Дарьи плавающие звезды. Пальто он бросил на табуреточку в крохотной – пять и шесть – кухне. За шумом полившейся в ванной воды он расслышал Дарьино: «Где ты в крови перемазалась, Попова?» Ответа Инки не разобрал.
