— Не сомневался. Чем она сейчас занята? Шаманит, как и раньше? Обряды, талисманы, привороты…
— У нее два салона в Твери, один в Москве. Активно сотрудничает с несколькими частными сыскными бюро. Через них — с госструктурами. За большинством случаев вызволения заложников, особенно когда это сопровождалось международным шумом, моргали и ее очаровательные глазки.
— Антонина обожает, когда шумно. Меня всегда эта ее черта умиляла. А тебя? Нам же на роду написано быть в тени.
— Женщина… Так ты согласен с предложенным
планом?
— Похоже, ничего другого нам просто не остается. Закурив новую сигарку, омич произнес через разделяющие их тысячи километров то, о чем они старательно молчали:
— Тут дело не только и не столько даже конкретно в нас. Просто мы ощущаем на себе первыми.
Вот-вот готово обрушиться все. Ведь это так, Роман? Или ты боишься говорить об этом по простой линии? У тебя, я знаю, стоит скрэмблер, но я-то, слава Богу, о таких штучках не беспокоюсь. Всю жизнь ненавидел секретность, оттого и карьеры не сделал. Так что, коллега, можете не отвечать на всякий случай. Но при всей зависимости от вас, коллега, или от Алана, или Пантелея самых высших мира сего, ни вас, ни меня не минует участь канарейки в шахтном забое. Пойдет газ, мы сдохнем первыми, а другие, глядишь, кто попроще, благодаря нам заметят опасность вовремя и спасутся. Может быть. Что?
— Не может, — прервал наконец свое молчание москвич, которого звали Роман. Он наклонил над столом свою большую голову, упер в ладонь бугристый лоб. — В том и дело, что не может, потому что никто ничего не заметит, как не замечает сейчас. Кто может понять, ты, я? И что? Пойдем в народ? Достучимся до Пантелея, чтобы он, когда будет своему… нашему общему… до предела разбавленную водку подавать, шепнул, мол, так и так, непорядочек в надмирных слоях, надо бы пару указов сочинить, привести все в норму. Так? О себе надо думать, Олег. Этот… Аггел ли, Немо ждать не станет. С ним надо встречаться. Думаю, своей закрытостью он провоцирует нас именно на такой шаг. Сделаем его первыми. Я задействую исполнителя. А ты выйди на
— Надо — убедим. Послушай-ка, Роман, а что поделывает тот, другой? Ты держишь его в поле зрения?
— Держу, держу. У него энергетический потенциал на порядок ниже, и ему нас не достать. Что делает? Ходит, собирает. Жнец. Ни до одного из нас ему не добраться, не тот уровень. Его удел — плотва.
— Ай-яй, и это ты о своих же соплеменниках, пожурил, обсасывая сигарку, Олег. — Гуманист. Да! А чем все-таки ты заинтересуешь своего… ну, исполнителя? Полупосвященного? Или он будет действовать втемную?
— Отнюдь. Он будет знать практически все. А мотив у него — держись крепче — в точности, что и у тебя.
— Да ну? И какой же мотив, по-твоему, у меня?
— Любопытство.
— Любопытство кошку… м-да. Хорошо, предположим, у меня такой мотив. Но любопытство кошку-то на самом деле…
— Сгубило. Правильно. Вот пусть исполнитель и станет этой кошкой. Недаром же их первыми пускают через новый порог.
— Резонно. Хорошо, я согласен. Начинай.
И, обменявшись еще несколькими малозначащими фразами, они расстались.
Вот такой разговор состоялся в конце веселого месяца мая, в днях первой сирени и буйной черемухи, запевных соловьев, любви, нескончаемых вечеров в молочном тумане и человеческих надежд. Но Игнату, подразумеваемому исполнителю, по некоторым причинам Роман сообщил, обставив все, как свои якобы «подозрения», лишь спустя месяц, когда созвездиями на небе и судьбами на земле правил Рак. Задержка была вызвана не чем иным, как несговорчивостью упомянутой Антонины, четвертой в пятерке самых мощных сверхсенсориков, проживающих в описываемое время — то есть в наши дни — на территории, занимаемой странами СНГ. Игнорировать ее несогласие было попросту невозможно: каждый из них, пяти, обладал способностями воздействия как на сверхчувственную сферу, так и — в меньшей степени — на самое физическую сущность
