Вот она наступила — диктатура. В Москве я практически каждый день давал пресс-конференции, на которых присутствовало 50-60 представителей зарубежной прессы. Всегда присутствовали и из ИТАР-ТАСС, телевидения — “Новости”, “Вести”. Всегда тщательно они записывали мои выступления — и никогда не задавали вопросов — и ничего не пускали в эфир. Полная блокировка моих усилий, на Западе больше передавали про меня, чем здесь. И на вопросы японской телекомпании — почему я в “Белом доме”, поддерживаю ли я Хасбулатова — я говорил: я не Хасбулатова поддерживаю, я сюда пришел, чтобы Конституцию сохранить и всему миру показать, что сегодня — Верховный Совет за колючей проволокой, завтра Калмыкия окажется за колючей проволокой, а Россия — послезавтра за колючей проволокой. Но этот режим не может долго продолжаться, потому что денег не хватит, чтобы опоясать проволокой всю Россию. Но на некоторые регионы хватит.
Было бы не страшно, если бы была диктатура Президента, но что опасно: наступила диктатура президентского окружения. Борис Ельцин по состоянию здоровья и по другим причинам не может не только восемь, а, скажем, несколько часов работать. А вы знаете, какая информация идет — Россия какое государство?! Я — президент небольшой республики, и мне 20 часов в сутки не хватает, чтобы во всем разобраться, решить вопросы. А представляете — вся Россия! А кто ему приносит всю информацию? Помощники, люди, которые вокруг него, которые имеют прямой доступ к нему. Вот и наступает диктатура президентского окружения. А вы знаете, штурмом “Белого дома” руководил не министр обороны, а руководитель охраны Ельцина. [После VII Съезда народных депутатов, в декабре 1992 года президентскими людьми у Хасбулатова была отобрана машина. Парламент арендовал автомобиль “мерседес” у депутата-бизнесмена Г.Гехта. Президентское окружение захватило этот автомобиль и до сих пор не возвращает его собственнику. Сведения эти предоставлены автору не Гехтом — сообщено специально, чтобы не расправились с ним.][115]
Вот к чему мы пришли: начальники охраны, люди, которые рядом, уже вершат судьбы России, судьбы регионов. Вчера, когда мы были в кабинете Валерия Зорькина, ему позвонил Филатов и сказал: “Пиши заявление “по собственному желанию”. Если не напишешь, мы тебя посадим, уголовное дело возбудим”. А Зорькин, профессор, интеллигентный человек, испугался, не был в таких передрягах. Но мы ему сказали: “Валерий Дмитриевич, если вы заявление напишите, тогда все. Рухнет законная сила, правовая основа России”. И вот вчера сообщили, что Зорькин написал заявление по собственному желанию. Это все, завтра закроют Конституционный суд. И все — нет суда, людей в Лужники свозят и так далее... Беспредел. Люди, которые были со мной, они почувствовали кованый сапог, как его теперь назвать, “сапог диктатуры” или “сапог новой демократии”, — разница-то какая?
Истерия, которая развернулась в средствах массовой информации, она тоже ужасна. Но я верю и я знаю, что тот строй или та система, созданная на штыках и на оружии, она недолговечна. Самое сильное оружие — слово. И на протяжении этих двух недель я доказал всем, что нужно все вопросы решать не вооруженным путем, а с помощью слова. Только с помощью слова. И, если вы начнете доказывать свою силу с помощью бряцания автоматов, такой строй продержится недолго. Вот что я хотел вам сказать. Здесь у меня все документы — к Ельцину, к Черномырдину и выводы, которые я делал. Я хочу сказать своим избирателям — гражданам Республики Калмыкия, что как Президент Республики Калмыкия, как россиянин я до конца выполнял свой долг, я остался честен и перед народом, и перед Россией.[116]
Свидетельствую — это правда. Во всяком случае на 4 октября 1993 года это обстояло именно так.”
Кровавый рассвет
...Сквозь полудрему, как назойливое жужжание осы, был слышен какой-то непривычный для уха шум. Нарастающее в подсознании беспокойство боролось с потребностью сна. Беспокойство одолело — я окончательно проснулся. Встал — и опять этот монотонный, далекий шум. Быстро побрился, умылся, надел чистую рубашку, сменил черный костюм (у меня здесь целый гардероб). Подошел к окну. Окно выходит на набережную, далее — мэрия, со злочастного взятия которой я почувствовал огромную усталость. Рассвет еще не наступил, еще рано, 4 часа утра. Всматриваюсь в темные, но уже чуть светлеющие громады зданий — над ними, может быть, мне показалось, какие- то огненно-оранжевые блики — грозное предзнаменование...
