В предрассветный час вместе с грохотом танков и танковых орудий, вокруг “Белого дома” стали концентрироваться бронетранспортеры. В некоторых из них находились мужчины, одетые не по форме, позже мне сообщили, что это “бейтаровская гвардия” — из числа еврейской молодежи Москвы. Зачем им понадобилось расстреливать нас? Сколько было воплей прессы о “чеченских добровольцах”, которых в природе не существовало? И где крикливый Полторанин? Где газеты, радио, телевидение, которые показали бы этих молодчиков, пришедших расстреливать прежде всего русских депутатов, русских женщин, русских солдат и офицеров России, защищающих свою честь и достоинство, свое Отечество и свои законы? Что нужно этим бейтаровским головорезам в самом центре Москвы? Кто им позволяет насмехаться над чужими нравами и обычаями, оскорблять Россию, все народы нашей огромной страны, наше Отечество? Какое они получили задание? От кого? Что они преследуют? И как могут называть себя русскими генералами Грачев, Ерин, Кобец, посылая этих наемников убивать российских депутатов? Что это — для защиты Ельцина? А кто на него нападает, чтобы его защищать? Для кого и для чего? Разумеется, не для народов России, не для государства российского...
Еще одна группа штурмовиков в нестандартной форме оказалась сотней “афганцев”-добровольцев. Но я далек от мысли, что они могут опозорить всех “афганцев”. Так же, как и не вся, далеко не вся армия несет ответственность за измену и трусливое поведение некоторых военачальников.
Последние часы в горящем Парламентском дворце
...Эти последние часы пребывания в “Белом доме”, наверное, были самыми трудными в моей жизни. Для меня они были как бы “растянутой смертью” — своей и того дела, которое я так честно и бескорыстно старался претворить в жизнь с июля 1990 года, с того периода, когда, став Первым заместителем Председателя Верховного Совета России, так или иначе влиял на политику страны — развитие демократии в стране, создание предпосылок и условий, при которых народ и страна стали бы процветающими...
Надежды на коренное изменение ситуации, что придут какие-то войска, о чем все еще продолжали говорить Руцкой, Коровников, Ачалов, — у меня лично не было. Впрочем, ее у меня не было уже давно. Меня обманывали буквально с первых дней начала Трагедии. На мои требования организовать ввод войск с целью их расположения по периметру “Белого дома” мне отвечали: “Да, правильно, мы это делаем, войска в пути, подойдут завтра.” Завтра говорили: Да, все правильно — подойдут завтра.” И так — бесконечно... Да, надо было самому делать и это дело. Но что проку думать сейчас об этом?
Руцкой, Уражцев, Румянцев непрерывно выступали по рации на волнах штурмующих омоновцев. Выступил архидьякон Никон, но его обматерили — и он растерянно смотрит на меня. Я даже рассмеялся. Они просили, умоляли не стрелять, не убивать мирных людей. Объясняли, что здесь нет никаких штурмовиков-боевиков, жаждущих бойни. Говорили о необходимости оказания срочной медицинской помощи многочисленным раненым, в том числе женщинам, подросткам. Тщетно. В ответ — усиление пулеметного обстрела — пули производили впечатление крупного, частого дождя, шлепаясь о стены Парламента. Ухали башенные орудия с тяжелых танков, снаряды разрывали с огромной силой здание нашего дворца. Сперва — где-то наверху, затем — все ближе к нам, к нижним этажам...
Бронетранспортеры подошли к Дому Советов около 7 часов утра, расстреляли безоружные посты охраны, палатки. В них спали в основном женщины и дети. Те, кто был в здании, видели, как трупы, множество трупов, накрывали полиэтиленовой пленкой. Затем начался расстрел Парламента.
«На огонь не отвечать!»
В 7-30 утра по внутренней трансляции Дома Советов Руцкой передал приказ: “На огонь не отвечать”. И вплоть до штурма защитники Конституции не сделали ни единого выстрела в ответ на шквальный, убийственный огонь штурмовиков.
...Из своих апартаментов я переходил в зал Палаты национальностей, куда часов в 8 утра были перемещены оставшиеся в здании люди — депутаты, сотрудники, служащие, журналисты, пришедшие к нам на помощь люди — среди них я уже ранее приметил знакомых ученых, профессоров, художников — все они, видимо, решили разделить с нами свои судьбы. Многие ушли ночью, зная о трагедии у “Останкино”. Поэтому осталось на 4 число уже сравнительно немного людей — не более 450-500 человек.
«Они спасли честь нации!»
Так напишет позже Владимир Бушин. Лаконично и точно.
Среди знакомых лиц я узнавал и тех, кто здесь находился и в дни августовского путча 1991 года, вот они опять пришли по зову сердца и совести для защиты Свободы, Справедливости...
