А барыня с егерями говорит — кричит, с ним — поет. Она сама, — говорит певуче барыня, — развяжет его, и всякое место, к которому прикоснулась веревка, расцелует… Она повезет его в свои палаты… Рай для него откроется… Велела кучеру ехать назад, а сама стала развязывать веревки на нем.
И едва прикоснется к его телу, с ее пальцев проникает в него некая ароматная теплота.
Но ведь он — Хаим-Иона Он берет себя в руки, падает к ее ногам, просит ее, умоляет. Их язык он знал…
— Барыня! Ясновельможная! Великая, сиятельная, что ты хочешь от меня?
— Я желаю твоего добра! — отвечает она. — Или я тебе не нравлюсь?
— Барыня! Ясновельможная!.. Зачем тебе надобен презренный, грязный, паршивый жид? (От самого рождения у него и прыщика на теле не бывало, но он желал вызвать презрение к себе). Разве худший твой раб, твой последний свинопас не красивее, не стройнее меня?
А та смеется:
— Нет! Красивее и прелестнее тебя нет никого!
Твое дыхание, — говорит, — жжет меня огнем! О, если бы ты свои глаза раскрыл…
А он снова ее умоляет.
— Великая, сиятельная госпожа! Я еврей. Наше Священное Писание такие дела запрещает… Не дай мне потерять мира земного и мира небесного…
Но она обещает дать ему больше двух миров…
Он снова молит ее:
— Я — еврей, я женат на еврейке, шестеро детей, сыновей у меня… Следует ли такой милостивой, великой, сиятельной госпоже отнять мужа у бедной еврейки, отца у шести еврейских детей — тебе, могущественной, богатой палатами и слугами…
А та за прежнее:
— Взгляни на меня! — чуть ли не умоляет она. А между тем едут все назад. И барыня вдруг крикнула:
— По местечку вскачь!
Догадался Хаим-Иона, что приближаются к его городку, и барыня боится, как бы он не удрал.
И он решает обязательно бежать. Открыл он глаза, чтобы взглянуть, когда удобнее будет соскочить.
— И вот тогда, — заломал он руки, — я еще раз увидел ее… Ее глаза насквозь прожгли меня…
— Однако я, — воспрянул он с внезапной силой, — одолел искусителя… Я не прелюбодей, — и голос его зазвучал тверже и тверже, — посреди базара я соскочил…
— Чудо случилось: лошади испугались чего-то и понесли в сторону… Иначе я очутился бы под колесами… А этого я и желал, к этому стремился…
И выпрямившись, с разгоревшимися глазами, Хаим-Иона поднял правую руку, как при присяге, и только собрался сказать свое слово, как послышался голос «старца».
— Ну, а потом что случилось, потом?..
Во время исповеди Хаим-Ионы в синагогу вошел «старец».
И никто не заметил его прихода. Люди, что стояли с краю, потом, правда, говорили, что по временам чувствовали, как что-то жжет их в спину, только не хотели оборачиваться.
Но едва раздался его голос, как круг мигом разомкнулся, и старец подошел к Хаим-Ионе.
— Продолжай, продолжай! — приказал «старец».
— Потом? Что случилось потом? — удивляется испуганный Хаим-Иона Вительс. — Потом?..
Барыня в карете, может быть, это нечистая сила была, или чародейка, исчезла… Люди на базаре остались в оцепенении. Некоторые кинулись было ко мне. Я же бросился домой, запер двери, закрыл ставни, чтобы никого не видеть… Никого… Детей не было дома… Одна лишь Трайна-Белла… Увидев меня, она дико вскрикнула… Я приказал ей молчать…
— Молчи, говорю, молчи… Великое чудо! Весьма великое!..
— Что, что такое? — спросила она, пришедши в себя.
Стану я ей говорить…
Подошла Трайна-Белла ко мне, и охватила меня теплая радость. Я обнял Трайну-Беллу и стал с ней плясать, плясать и петь… Говорить я не мог… Я запел «Славу о чудесах»… Она подумала, что я рехнулся… И снова вздумала кричать, но я закрыл ей рукою рот…
— Ну, а потом? — уже мягче спросил «старец».
— Ребе! Святой наш ребе! Потом?.. Я вижу уже, что вы знаете все… Я хотел совершенно изгнать искусителя, совершенно… Я обнимал и целовал ее… Но ведь она моя супруга, законная жена… И ставни…
Но «старец» прервал его и сказал:
— Да, Хаим-Иона Вительс!.. Но, закрывши глаза, ты ту видал, ту, и в течение одного мгновения ты к той направил мысль свою… Одно мгновение… Не так ли?
Хаим-Иона Вительс от страха и печали чуть снова не обмер.
— Ребе, — говорить он, — это правда… правда… Мгновение, одно лишь мгновение…
Старец улыбнулся.
— Ты, следовательно, целое мгновение грешил мыслию… Мой кантор мгновение мыслью грешил!.. Не так ли? А мысль — душа… Кто же грешит, если не душа? Плоть грешит, что ли? Прах и тлен грешит, что ли?
Хаим-Иона Вительс бросился на колени и припал губами к туфле «старца»:
— Ребе! — воскликнул он. — Неужели не найдется искупления для меня?
«Старец» нагнулся к нему и велел ему встать, сказав:
— Глупенький! Разве ты не искупил еще своего греха?.. Ведь ради этого ты исповедался…
— А теперь — здравствуй! — и «старец» протянул ему руку.
— И хождение твое также зачтется тебе в небесах, хотя ты и ездил… Я позабочусь об этом…
Как молился Хаим-Иона в Судные дни, можете сами представить себе. В вышних мирах ликовали…
Семь лет изобилия
