Когда разложили однажды вокруг постели ее наряды, Баше-Гитель вдруг заметила, что лучшие бархатные и шелковые платья ее запятнаны напитками и кушаньями, загажены блевотинами, местами вытерты и порваны. Подняла она крик. Сбежались соседи и соседки и увидев, в чем дело, порешили, что никто не мог этого сделать, кроме сиротки. Что «тихая водица» с богобоязненным личиком, голоса которой днями не слыхать, даже редко показывающаяся на улицу, и то лишь когда ее посылают, что вот эта «тихая водица бережки подмывает», по ночам, мол, облачается в хозяйкины наряды, выкрадывается из дому и отправляется в такие места, где жрут, пьют и совершают всякие пакости… В «нынешние» годы все, мол, может статься! — (Тогда также жаловались на «нынешние» годы. Как видно, свет все хуже становится).
Сироту, не желавшую повиниться, обругали такими словами, которых не следует и из уст выпускать, а тем паче писать, били ее, искровянили, затем повели к раввину и засвидетельствовали, что так, мол, и так: никто-де другой, как она; доказательства: девушка худа и тоща при такой хорошей жизни у такой богатой хозяйки, своей родственницы… Не иначе, как она не спит по ночам, пьет и делает всякую скверну…
Сироте обрили голову для уничтожения красоты, чтобы она больше не могла вводить людей в искушение, и выгнали из города с улюлюканьем и свистом, по обычаю того времени.
Элимелеха в то время не было дома. Он находился в Люблине у праведника, не желая уезжать, пока праведник не вымолит исцеления его Баше-Гитель.
И сказал ему как-то раз праведник: «Поезжай домой и привези ее сюда». Решил он так потому, что он уже неоднократно произносил молитву об исцелении этой женщины, а молитва не была услышана, что казалось люблинскому праведнику весьма удивительным.
Порою он даже чувствовал, как молитву свергают с небес вниз на его голову. И праведник понял, что дело неспроста, что женщина согрешила великим грехом. Несколько раз он вопрошал об этом, но ему не было ответа. И догадался праведник, что ее грех такой скверный, что о нем и упоминать не желают. От Элимелеха также нельзя добиться слова. И вот люблинский праведник, умевший по лицу читать в сердцах людей, решил вызвать эту женщину, посмотреть, что на челе ее написано.
Элимелех поехал домой, нанял просторную буду и, подостлав соломы, перин да подушек, уложил больную и поехал с ней на доброй четверке лошадей в Люблин.
В Ижбице, Красноставе и еще на некоторых станциях были заготовлены свежие лошади для перепряжки, чтобы не ночевать с больною в пути и приехать в Люблин еще засветло.
Поехали.
Но после последней остановки поднялась метель, замело дороги. Заблудились они в лесу, — ни взад, ни вперед. А ночь надвигается, ни зги не видать, ни месяца, ни звезд — хоть возьми зенки в зубы и ищи дорогу… Устроить бы ночевку в лесу и дождаться рассвета, но боятся лихих людей и диких зверей. Леса в тех местах прегустые, даже днем темные, — раздолье для зверья всякого и разбойников; путешественникам грозит беда из всех углов… Как тут быть?
Вдруг они обрадовались. Издали показался огонек, огонек растет, за ним другой и третий показался — видно, корчма близка. Поехали на огонек, услыхали игру музыкантов и громкий смех. Подъехали ближе — донесся топот ног и голоса. Видно, в корчме поют, играют и пляшут! Вскоре показалась и сама корчма — окна пылают. Что за веселие такое?
Не паны ли собрались и загуляли. Опасна, правда, встреча с загулявшими панами, но все же лучше, чем с дикими зверями или разбойниками в дремучем лесу! Подъехали еще ближе к корчме, звуки доносятся явственнее: не паны гуляют — музыканты играют что-то еврейское… Шут развеселяет народ прибаутками и приглашает ж танцам!.. У Элимелеха и извозчика потемнело в глазах, руки и ноги задрожали!..
Они поняли, что здесь гульбище бесовское: в те времена, когда леса еще не были вырублены, бесы справляли свои свадьбы в заброшенных корчмах… И сказал Элимелех своей жене: «Знай, Баше-Гитель, что мы попали к нечистой силе… Помни же, ради Бога, не отвечай на их привет, не принимай их угощения, не прикасайся к ним, так как всякое общение с ними грозит гибелью». Лежит Баше-Гитель в буде, ни жива, ни мертва, и мотает головой: знает, мол… И действительно, она знала об этом из нравоучительных книг.
Между тем из корчмы повысыпали сваты и сватьи, музыканты и певцы; с горящими факелами в руках они окружили буду; подняли верх буды и просят поздравить новобрачных, посетить их свадьбу… Сваты, сватьи, жених с невестой просят ласковыми речами принять участие в их торжестве; шут говорит прибаутками и сыплет шутками, музыка играет — гул стоит в лесу. Слуги выносят на серебряных блюдах, в хрустальных и золотых чашах всякие яства и вина, подносят гостям, чуть ли не в рот суют: «Пожалуйста, угощайтесь, порадуйтесь с нами»!
Гости не отвечают ни слова.
Но вдруг Баше-Гитель заметила, что женщины — невеста, сватьи и гости — одеты в лучшие ее платья, бархатные и шелковые, заливают их вином, пачкают всякими кушаньями, треплют их и рвут. Раздосадовалась Баше-Гитель и, не сдержавшись, крикнула:
