И юноша рассказывает, что, идя лесом из деревни в город, он встретил старика. И старец сказал ему, кто его Отец и научил говорить с Отцом, читать: «Слушай, Израиль, Господь Бог Наш, Господь Един!..» И хотя он не понимает значения этих слов, обращаемых к Отцу, но он их говорит, так как старец его уверил, что Отец понимает и радуется.
— А когда говоришь ты с Отцом?
— Трижды в день.
И при этом он играет.
— Что играешь? На чем?
— На чем случается.
В деревне он играл на травках, на аире; потом его научили делать деревянные дудки, и он играл на дудке… В городе ему подарили глиняный свисток, и теперь он свистит.
— А если бы тебе, паренек, подарили скрипку?
Глаза Авраама разгораются: Ах, как хотелось бы ему иметь скрипку, как у городских музыкантов, особенно ту тяжелую, большую скрипку, что носят на ремне через плечо… Вот уж заиграл бы!
— Позволь, — продолжает шутить мещанин-следователь, — может быть, тебе и купят такой инструмент. Покажи лишь раньше свое уменье!
Авраам вынимает из-за пазухи глиняный свисток и свистит.
По свисту замечается смятение в поднебесном царстве, слетаются стаи птиц, и носятся взад и вперед, а юноша, глядя вверх, улыбается им, потом снова прячет свисток. Но хозяин головы не поднимал и всего этого не видел. На свист появляется из дома хозяйка, затем прислуга, к окну подошли две юные парочки; все удивлены. А хозяин, желая показать перед публикой свое следовательское искусство, снова обращается к юноше:
— А чем ты питался в лесу?
Он питался грибами. Он знаток грибов.
— А раньше в деревне?
— Тем, что люди подавали…
— Кто подавал?
Крестьяне, крестьянки, даже поп и корчмарь.
— Что они тебе подавали?
И хозяин сдерживает дыхание. Сейчас обнаружится неправоверие юноши.
Авраам наивно отвечает, что подавали всякое: и щи, и рыбу, и мясо, и хлеб, но он питался одним хлебом, — все остальное он брал, но раскидывал птицам.
— А почему только хлеб?
Он любит один лишь хлеб; другие кушанья ему противны.
О том, чем он питается, его спросил и старец в лесу. И когда он сказал, что питается одним хлебом, старец похвалил его и в награду научил говорить с Отцом, — а старца этого он так любит, так любит… И он так преданно читает — Слушай, Израиль! — потому что старец ему велел…
Но хозяин все еще продолжает допрос:
— А если бы старец повелел тебе красть?
Он бы крал!
— А грабить?
Он бы грабил… Но тот никогда такого не прикажет, он добрый, этот старец…
— Но все же, если бы старец приказал тебе убить человека?
Он бы убил.
— И ты бы не побоялся Отца своего?
— Почему его бояться?
— Он может наказать.
В первый раз лицо Авраама улыбнулось.
— Вы шутите: отец не наказывает!
В это время ударили к предвечерней молитве. Хозяин побежал в синагогу рассказать в перерыве между предвечерней и вечерней молитвой, как искусно он расспросил парня.
Этот случай вероятно после долгих разговоров было бы предан забвению, если бы не другое происшествие.
В городе был оркестр; две скрипки, флейта, кларнет, литавры, и для полноты эффекта — бас. Бедный оркестр, играющий на еврейских представлениях и свадьбах; музыканты зарабатывают кое-что в Пурим и Хануку; а иногда, если другие оркестры заняты, их приглашают играть к мелкопоместным панам. Особенным искусством в игре оркестр не отличался.
Однажды, ранним зимним утром оркестр возвращался с панского бала. Все были навеселе, выпили чуть ли не натощак, так как покушать как следует им не пришлось, (нельзя есть христианской пищи) обошлись одним сухим хлебом. Идут вразброд, напевая, крича и ругаясь. Еврей с басом плетется позади всех, еле волочит ноги по глубокому снегу, — он был стар и слаб. Он кричит, просит, умоляет остальных не спешить, но те и слушать не хотят; идут, рассыпавшись, шутя и переругиваясь; завели спор о получке. Трезвых среди них не было… Между тем разыгралась непогода; поднялась метель. Люди живее задвигали ногами; ветер действует отрезвляюще — они побежали; добравшись до города, всякий спешит в свою хатку; падают на постели и как мертвецы засыпают. Но спать долго не пришлось: бас не вернулся домой. Жена его бросилась с криком к музыкантам, тащит их с постелей, спрашивая о муже.
Пьяные от вина и от сна музыканты приходят в себя, догадываются в чем дело и дрожат от испуга. Спохватились, побежали разыскивать баса; ни путей, ни дорог — белые, гладкие саваны — свежевыпавший невинный снег. Догадайся, где лежит бас.
Вернулись ни с чем домой. Одна лишь надежда: авось бас умудрился зайти в какую-либо деревушку.
Проходит день и другой. Морозы убрались, снег наполовину растаял; и в пятницу, когда народ направлялся в баню, вдруг въехали в городок и остановились на базаре крестьянские сани. На санях лежал замерзший бас… Покойника сейчас же обмыли и предали земле, до наступления субботы… Боялись вскрытия.
