Эта история начинается с того, что спецназовец Глеб Соколов получает срочное задание – вывезти из предгорий Осетии группу археологов и их сверхценный груз. В этот момент герой еще не знает, что по легенде в здешних местах спрятан проґклятый клад Ашинов – последних хазарских царей. Он не знает также, что случайное прикосновение к древней святыне, запустит целую серию убийств. И на месте убийства всегда будет лежать золотая монета с надписью – «Иосиф Благословенный Царь Хазарский». От имени этого давно усопшего царя будет объявлена неутихающая война, и горы будут щедро политы кровью. А хазарский клад на добрую треть окажется славянским – греческие чаши, русский меч и золотая княжеская гривна. Горный перевал, укрытый снегами, неохотно открывает тайны и как многоступенчатая пирамида уводит в глубь веков…
Человеку бывает трудно, а то и вовсе невозможно объяснить природу случайных совпадений на своем пути. Игра Фортуны и ее чисто женское внимание отличает героев от суетливых статистов, любимцев от пасынков. Почему в тот вечер именно его, Глеба Соколова, вытащили из прокуренного кубрика в Моздокской общаге, где обитали сверхсрочники, и вызвали к командиру? До дежурства на блокпосту у села Черное было еще двое суток, и этот внеочередной вызов был почти личной просьбой командования.
А вот задание оказалось не будничным и даже романтичным. Какие-то запоздалые археологи не смогли выехать из предгорий Осетии. То ли горячие местные джигиты не выпускали, то ли груз оказался сверхценным, и для сопровождения контейнеров с находками им нужен был «человек с ружьем». Выезжать нужно было немедленно, на ночь глядя, чтобы на рассвете эвакуировать всю группу.
В круглом, засаженном липами дворе штаба дивизии ждал «под парами» уазик, переоборудованный под спецперевозки, и Глеб не мешкая запрыгнул на переднее сиденье.
До стоянки «гробокопателей» было километров семьдесят по ночной дороге – горному серпантину: ощущение не для слабонервных. Машина резко выруливала на поворотах, не сбавляя скорости, судорожно прощупывая пространство фарами ближнего света. Из бездонной пасти темноты угрожающе надвигались столбы ограждения, похожие на поломанные зубы. Местами трасса была пробита под скалами, и камни нависали мрачной громадой, застя яркие осенние звезды. Иногда справа открывалась долина с россыпью огней – поселок или казачья станица, но чаще внизу, сразу за обочиной простиралась первозданная тьма лесных предгорий, и ни огонька не светилось в их густой мгле.
– Стоп, машина, приехали! – водитель заглушил мотор.
Впереди, на склоне горным тюльпаном алел костер, и вокруг него, точно в шаманском танце, мелькали силуэты людей.
– Отмечают, что ли? – водитель облизнул пересохшие губы, ему одному как всегда не перепадет и капли из рога винного изобилия.
Глеб выпрыгнул из машины и, закинув автомат за плечо, пошел к костру. На газетном достархане красовались спелые осенние помидоры, нарезанный хлеб, открытая тушенка и бодрый строй початых «чекушек». Четверо радостных, дочерна загорелых мужиков окружили Глеба.
– Савва Колодяжный, вожак всей этой банды, – представился высокий сухощавый старик с веселыми, хулиганскими глазами.
Мельком взглянув в военный билет Глеба, он обрадовался.
– Ого! Знатная у тебя фамилия, Соколов.
– Фамилию не выбирают, – осторожно заметил Глеб.
– Не скажи… Садись, человек со знаком Сокола.
Приехавших усадили поближе к костру. Глебу плеснули водки, но он осторожно отставил руку с латунным стаканчиком. Он тихо ненавидел спиртное и пил только на поминках.
– Зачем охрану вызвали? Золото нашли? – поинтересовался водитель, запивая тушенку крепким кофе, сваренным тут же на костре.
– Що мы побачили, хлопче, на твоем уазике не вывезти, – заверил дочерна загоревший рабочий.
– Только проворонили мы находку, как и всю нашу великую страну, – вздохнул кто-то.
– Что, абреки увели? – оживился охочий до баек водитель.
– Какие абреки? Хазары, самые настоящие.
– Слухай сюда, хлопчик! – Колодяжный ласково приобнял водителя, в глазах заиграла озорная сумасшедшинка. – Откопали мы высокую «дуру» из известняка килограммов на двести. Подняли, расчистили, глянули: межевой столб с буквой «Ш», это уж потом трезубец разглядели.
– Да никакой это не трезубец, а сокол пикирующий, родовой знак Рюриковичей, – в раздражении бросил щуплый человечек в очках.
– Что же ты раньше не агитировал, правдолюбец ты наш, когда к нам сюда высокое начальство спикировало? – проворчал его сосед.
Человечек смолчал, он отчаянно мерз и поминутно грел руки над огнем.
– Для наших гостей поясню, – Колодяжный одарил Глеба широкой улыбкой. – «Дура» и вправду оказалась межевым столбом со славянским знаком, о чем мы честно телеграфировали начальству. В тот же день к нам прилетели «варяги» с кафедры археологии. «Варяги» – это так, к слову, не варяги они вовсе, а скорее их антропологические антиподы. И стали антиподы нашу находку со всех сторон щупать и изучать сквозь мощную лупу, но никакого трезубца не обнаружили, после чего приказали подтемнить канавки на камне графитовым порошком, чтобы сфотографировать. Ночью ливень прошел, в углублениях образовалась угольная кислота, и через день «трезубец» растаял.
– Химическая реакция носила необратимый характер, – подтвердил один из свидетелей этой диверсии.
– Осталось, правда, несколько нечетких фотографий, но ни одна научная комиссия не возьмется их изучать и рассматривать. Дальше больше, объявили антиподы, что на фотографиях вовсе не трезубец Рюрика, а еврейская буква Шин, отчасти похожая на трезубец, а все вместе – хазарский территориальный знак:
и наша робкая версия о раннем русском присутствии в этом регионе была со смехом отвергнута.
