В замке Беатриче и Лукреция - большие обагренные насекомые - запихивали в сундук подушки и матрасы и, чем сильнее надавливали, тем больше крови брызгало на руки и юбки. Женщины безуспешно пытались вытереть самые крупные пятна, то отчаиваясь, то снова надеясь, что никто ничего не заметит. Нужно было торопиться, они дрожали, промахивались, получалось только хуже, и все вокруг еще больше пачкалось. Когда рассвело, они услышали, как лакей Джорджио, сходив за покупками, гнал в гору своего мула.
Захлопали ставни, злобно засмеялись разбитые стекла, послышались вопли, призывы о помощи, обращения к Мадонне, рыданья.
— Синьор Франческо разбился!
— Упал с миньяно!
— Когда ходил в нужник!
— Господи! Сколько раз ему говорил: будьте осторожнее!
— Мы ничего не видели...
— Только слышали стук от падения... Возглас: «Боже!»
— Дерево иструхлявело!
— Упал на куст бузины, и ветки выкололи глаза, проломили череп!
— Ночью не видать ни зги!
— Он лежит в огороде!
— Может, еще жив!
— По лестнице! Сходите за лестницей!
Комнаты уже заполонили прислуга и жители деревни: «Провалился в дырку... Огород... Провидение... Похороны... За все это время... Никакое оно не трухлявое... Нельзя грешить пред Господом безнаказанно... Миньяно... Каюк... Дурная кровь... Ой, смотрите-ка, сколько крови...»
Толкаясь локтями, две кумушки внимательно осмотрели деревянный остов кровати и заметили окровавленные подушки, подпиравшие крышку слишком маленького сундучка. Служанки опрыскали уксусом лоб Беатриче, распустили ей пояс, пошлепали по щекам. Лукреция причитала, заламывая руки. Уже приставили к перилам лестницу, и конюх Скаккино спустился за Ченчи.
— Сердце еще бьется! - крикнул он стоявшим наверху, потом забросил дона Франческо на плечи, и хлынувшая кровь покрыла пурпурной ливреей его самого. Придя в себя, Беатриче смотрела, как поднимают тело отца. Когда его положили на полу в комнате, служанка Доротея вставила палец в глубокую рану на виске.
— Нет, он мертв, - сказала она, - сердце не бьется.
Прибывший в Петреллу Олимпио спокойно выпроводил толпу.
Вместе с ним пришла Плаутилла и, обнаружив окровавленные простыни, постирала их во дворе, обливаясь слезами. Ее толстый ребенок неподвижно стоял рядом.
— Почему ты плачешь? - спросила Беатриче, проходя мимо.
— Дон Франческо...
— А, эта смердящая гадина...
Чуть позже Лукреция принесла Плаутилле два шарфа, белую шелковую нижнюю юбку и запачканную кровью шерсть с матраса.
— Унеси эту шерсть, Плаутилла, чтобы нйкто не увидел и ничего не заподозрил...
— Ах, донна Лукреция!.. Это Олимпио?..
— Да нет же... Ничего не бойся, он тут не замешан. Это Марцио все сделал.
Так прозвучало первое признание.
С дрожащими коленями Плаутилла вернулась к себе. Встретив у погреба мужа, она не смогла сдержаться:
— Олимпио... Эта смерть уже наделала столько шума... Дай Бог, чтобы ты не был к этому причастен...
Он посмотрел на нее, сощурившись:
— Да как ты могла такое подумать?.. Неужто забыла, что я провел эту ночь с тобой?
***
Стекла застит широкая пелена желтого хрусталя, верхушка деревьев качает гроза. Сидя рядышком на диване, X. и Хемлок рассматривают старые фотографии, почтовые открытки. Это немного отвлекает X., что читает теперь с большим трудом, не в силах увлечься ни одной книгой. Грустное воспоминание о долгом, но все еще таком близком совместном прошлом. Поездки в Италию - порознь или вдвоем. Рим с его желтыми, узловатыми, шумными улицами, вечером окрашенными в оттенки запекшейся крови, с высокими зловещими стенами, подрумяненными внезапной вспышкой лампы. X. нравился Рим. Палаццо Барберини с его скудной садовой растительностью, пересохшим фонтаном. Но Беатриче - так плохо освещенная в зале палаццо Корсики - покинула этот дворец. А помнишь детей Барберини - выставленных на потеху покойничков? Хрупкие костяные куклы, увековеченные в игривых позах на погребальном алтаре? Скелет, пригвожденный огромным насекомым к своду крипты Капуцинов?
