Затем, как последний вздох, всё начало расплываться. Сначала — зрение. Острые, яркие вспышки боли затемнились, потускнели, сменились невнятными пятнами. Звуки тоже стали отдаленными, глухими, похожими на гул в очень далеком туннеле. Ощущение собственного тела исчезло, осталась только безграничная, пульсирующая боль, которая постепенно теряла свою острую остроту, становясь тупой, глухой, распространяющейся по какому-то бесконечному пространству. Мысли стали размытыми, нечёткими, рассыпающимися на мельчайшие частицы, как испаряющийся туман.
И наконец, наступила пустота. Не темнота, не ничто, а просто абсолютное отсутствие всего. Боль исчезла, и вместе с ней — всё остальное. Сознание угасло.
После четырёх таблеток он перестал считать. Боль стала невыносимой, всепоглощающей. Это было не просто страдание, а полное исчезновение личности, погружение в бездну боли, где не оставалось места ни мыслям, ни чувствам, только одна всепоглощающая, сжимающая тело в тиски боль. Он потерял чувство времени и пространства, он был только болью, и только она существовала. Это было ощущение полного растворения в мучениях, ужас, который не оставил бы никакого следа кроме пустоты. Мир вокруг сузился до точки невыносимой боли, сжимающей его, сдавливающей, разрываюшей изнутри. Последними были отрывистые, хриплые вздохи, рвущиеся из горла, попытка вдохнуть, но воздух не доходил до легких, превращаясь в новый виток боли.
Затем, как последний вздох, всё начало расплываться. Сначала — зрение. Острые, яркие вспышки боли затемнились, потускнели, сменились невнятными пятнами. Звуки тоже стали отдаленными, глухими, похожими на гул в очень далеком туннеле. Ощущение собственного тела исчезло, осталась только безграничная, пульсирующая боль, которая постепенно теряла свою острую остроту, становясь тупой, глухой, распространяющейся по какому-то бесконечному пространству. Мысли стали размытыми, нечёткими, рассыпающимися на мельчайшие частицы, как испаряющийся туман.
И наконец, наступила пустота. Не темнота, не ничто, а просто абсолютное отсутствие всего. Боль исчезла, и вместе с ней — всё остальное. Сознание угасло, погасло, как неяркая свеча на ветру, оставив после себя лишь безжизненное тело в окружении пустого флакона из-под таблеток.
Сигнализация машины, на которую случайно упало лицо Никиты, вопила с такой силой, что разбудила весь дом. Её пронзительный звук прорезал ночную тишину, вырывая людей из сна. Сосед Жанны, Сергей, человек невозмутимый и спокойный, спустился вниз, предполагая, что это очередной пьяный дебошир. Однако, увидев фигуру Никиты, неестественно склонившуюся над рулём, Сергей почувствовал неладное. Что-то в этой позе, в безжизненном поникшем теле, вызывало тревогу. Не медля, он с силой распахнул дверцу машины.
Вой сирены, усилившийся от открытой двери, просто оглушал. Из окон домов стали появляться встревоженные лица. Жители высыпали на улицу, напуганные ночным шумом. Среди них была и Жанна. Тревога, грызшая её изнутри ещё с вечера, обострилась до предела. Шестым чувством она поняла, что этот хаос связан с Никитой. Сегодня был день, когда Кристина должна была остаться с ней, поэтому обе девушки, накинув плащи, быстро спустились вниз. Кристина ещё ничего не знала о ночном визите Никиты, и увидев побледневшее лицо Жанны, поспешила её поддержать, решив, что девушка просто испугалась шума.
Но картина, предстающая перед ними, заставила Кристину забыть обо всём. Она увидела, как Никиту, бледного и неподвижного, вытаскивают из машины. Ужас сковал её. "Он мой брат! Это мой брат!" — закричала она, бросившись к нему. Скорая помощь уже была вызвана, девушкам оставалось только извиниться перед встревоженными соседями и ждать медиков. Кристина, в состоянии шока, нашла в себе силы позвонить Кириллу, чтобы сообщить о случившемся.
Несмотря на поздний час, Кирилл приехал раньше скорой. Он сразу же начал расспрашивать Кристину о подробностях. В это время Жанна стояла в стороне, переживая сложные, противоречивые чувства. Глубоко внутри, в какой-то тёмной, запертой части её души, было облегчение. Мучительная смерть Никиты — вот что она желала ему. Едва заметная улыбка тронула её губы, улыбка облегчения от избавления от этой мучительной связи. Но тут же её охватил ужас. Она испугалась своих мыслей, своей реакции. Её тошнило от собственного бездушия. Она не могла понять, что с ней происходит, и почему её сердце не сжимается от боли за Никиту, а только от ужаса перед собственной жестокостью. Она просила его умереть. Она понимала, что её душа раскололась на части, и ей не удастся собрать себя воедино.
