— Тебе по порядку перечислить? А то список длинный, а я знаю, что нет способа лучше надолго отвадить тебя, чем занять нудной и монотонной работой. И боюсь моё перечисление всех тех моментов, когда ты откровенно занижал возможности простых людей или шиноби, попадает под это определение.
— Ты очень любезен, — яда в моих словах хватило бы и Биджу, Однохвостому так точно, — Но оставлю это удовольствие на тот момент, когда всё-таки решу свести счёты с судьбой, а то она у меня с характером. Ей полезно иногда страдать столь же сильно как я.
— Нет так нет, — покладисто согласился мой собеседник, сверкая глазами. После чего мы оба надолго замолчали. Я для того чтобы обдумать услышанное, а он чтобы предоставить мне такую возможность.
Наконец я тяжело спросил:
— Как у тебя это получается?
— Что именно?
— Так всё объяснять. Пока не пришёл к тебе всё голову ломал как поступить, что делать, метался из стороны в сторону, разве что не орал — всё пропало! А теперь… даже когда не хочу внимать твоей мудрости всё равно гребу её лопатой. Как так?
Он вновь улыбнулся:
— Просто настоящее обучение это не только передача знаний, но и опыт счастливого равноправного взаимодействия с другим существом, во чём-то тебя превосходящим, но одним своим присутствием поднимающим на эту недосягаемую высоту. И вовсе не из соображений благотворительности, а просто потому что разговаривать с равным гораздо эффективней, чем неразборчиво выкрикивать инструкции, свесившись вниз головой со своих алмазных небес. И проще, и интересней. И веселей. А поднявшись, пусть даже в глазах другого существа, на доселе недосягаемую вершину, ученик, даже против своей воли, пытается соответствовать новому положению, просто в попытках адаптироваться к чему-то новому.
— Я так очевидно не умею.
— Тебе и не надо, — вдруг крайне серьёзно сказал Хагоромо, — И не потому что ты высоко забрался — всегда есть кто повыше. Просто с твоих высот открывается слишком уж жестокая картина, мало кто способен понять её правильно. Людям необходимо сохранять веру в справедливость, для них это значимый ориентир, а Жизни такое понятие чуждо. Ей вообще многое чуждо.
— И не напоминай.
— Не уж то всё так плохо?
— Плохо? Скорее слишком хорошо.
Да ты и сам знаешь, к чему рассказывать, — махнул я рукой, вновь уставившись куда-то в ни куда, но Хагоромо проявил неожиданную настойчивость:
— Всё же расскажи. Я не могу и не хочу следить за тобой каждое мгновение, да и ты от подобного явно не был бы в восторге. Случилось что-то из ряда вон?
— Ничего нового, просто… Трудно слишком стремительно становится кем-то другим. Даже если этот кто-то другой и есть настоящий ты. Это выматывает, при том что даже поговорить почти не с кем, ведь они не поймут, и вины их в этом не будет. Я и сам не понимаю, но деться от этого никуда не могу.
— Ты удивишься, но эта разновидность одиночества знакома многим. Даже когда человек окружен семьей и друзьями, но поговорить о том, что иногда видит, как ткань бытия выворачивается наизнанку, швами наружу, как летит мимо густое чужое прошедшее время, как реальность трескается подобно разбитому стеклу, и из трещин льется невидимый глазу, но физически ощущаемый свет — не с кем.
Я вновь бросил на него вопросительный взгляд.
— Я же говорил — не недооценивай людей. Да, твои проблемы им чужды, но с чего ты взял, что их собственные мечты и переживания менее болезненны и терзающи, чем твои собственные? Почему решил, что ребёнок, потерявший любимую игрушку, тоскует меньше, чем человек утративший близкого родственника или друга? Лишь потому что они в твоих глазах неравнозначны? Быть может для тебя это и так, но уверяю, для дитя игрушка была лучшим из возможных друзей, которому оно доверяло самые сокровенные тайны и делилось лучшими моментами своей только начавшейся жизни. И боль от потери может быть ужасающей в обоих случаях.
— Ловко ты меня высокомерным бесхребетным нытиком обозвал, — обескураженно произнёс я, никак не рассчитывавший на подобную отповедь, — Даже не знаю, как тебе теперь плакаться дальше.
— Тут как и везде — главное начать, — нарочито учтиво ответил мне Хагоромо, чуть не доведя до тика.
— Да как-то расхотелось. Тем более что тема не нова, а я, знаешь ли, не люблю повторяться.
— Так вот оно что, — тут же понял о чём речь Мудрец, — Твои желания вновь исполняются быстрее чем ты успеваешь их одёрнуть. Кто на этот раз?
— Уже известные тебе молокососы, — не разделяя его оптимизма, угрюмо ответил я. Услышав же мой ответ и Хагоромо перестал улыбаться:
— Стоило раньше догадаться. Ты всегда слишком трепетно относился к детям, по крайней мере к тем за которых отвечаешь. Что конкретно случилось?
— Да ничего непоправмимого. Просто я был зол, а они попались под горячую руку. Но по итогу все целы и здоровы — я сразу всё исправил. Без последствий.
— Но всё равно винишь себя в том, что не смог сдержаться, при этом наверняка тут же отметил как легко смог причинить им вред, от того и размышления о слабости рода людского, а после и до собственных добрался, знаю я тебя.