– А я в срочную службу в сорока километрах от Вильнюса служил, отдельный танковый полк при мотопехотной дивизии. Полтора года. Такая история. Ребят было много литовцев. Хороший язык – мягкий, напевный, не злой. И люди тоже попались нормальные. В основном сельские трактористы бывшие, не избалованные. Какая там дедовщина! Сержантом был, старшим механиком-водителем. Скажешь, чего надо сделать, можешь уходить. Пока всё не сделает – спать не ляжет. Вот – через людей-то… лучше всего познаётся. Без словарей. Был такой у нас – Витас Бержелёнис – рисовал, на гитаре играл – талант! Так он и нарисует, и споёт, чтобы понятно было всё. Даже самому как-то хотелось, чтоб получилось… Вот видишь, пригодилось! Поди узнай, когда что понадобится. Хотя и подзабыл, за столько-то лет… Даже, – я засмеялся, ветку отодвинул, придержал, Петра пропустил, – несколько песен знал. Весёлые, шуточные, с притопом-прихлопом… Ну и материться, конечно, научили первым делом. На литовском. Почему это языки легче усвоить с матерщины? Чудно!
– А ну – скажите чего-нибудь такого… матюков. Немного.
– Не хочу ругаться. Не то настроение.
– А как станция-то называется?
– Не расслышал… То ли Каркаляй… то ли… Кальваляй… в общем – кончается на «яй».
– Может – Тракай?
– Ну нет, Тракай я бы запомнил, известное место! Да сейчас уже и не важно. Проехали!
– Ну, вот – проехали – «Траля-ляй»! Всё равно – здорово! А я вот за полтора года даже не знаю, как на пуштунском «здрасьте-досвиданья» сказать! «Шурави, шурави». Улыбаются, мягко стелят, в халатах, а ночью – головорезы.
– Гортанный язык, неласковый. Восток. Так ты – Афган прихватил, что ли?
– Было дело. Водитель. Горючку таскал на бензовозе. По серпантину. Чуть-чуть не дослужил. По горам кружим, оцепление, всё как положено. Всё время ждёшь – счас саданут, а по-любому оказываешься не готов. И точно – по крайним как дали из двух «мух» с горочки напротив, достали, суки басурманские, колонна застопорилась, вертушки где-то замешкались на подлёте… ну и запылали весело наши бензовозы, как спички. Жарко, вонь, копоть чёрная, пальба. Лежу за валуном, отстреливаюсь, ну, думаю – жопа! Они обдолбанные, бородатые, Карабасы-Барабасы, летят с горы, халаты нараспашку – духи! Стреляют веером от пояса, «уаллах-акбар» орут, визжат, как будто режут! Зубы жёлтые… Кадыки перекусить бы, как… ботву на морковке – зубами… Садишь в них, ничего не видишь, выцеливаешь, патронов мало. Жалеешь патроны, в них – моя жизнь! Оставил парочку, затаился. Вертушки тут… ангелы-спасители с небес. Пошла веселуха… отцы-командиры огонь на себя вызвали и с неба ка-а-ак им вмандякали по самые небалуй! – Пётр сглотнул, остолбенел коротко. Лицо серое, как кора на стволе инжира… – Контузило. В ушах звенит противно, не избавиться, не слышу ни хера. Упал. Колотит всего, озноб ненормальный, а температуры – нет, я смеюсь, корёжит, горю весь… буквально! Остановиться не в силах, валяюсь, как собака в пыли, камнями исцарапался… боли нет совсем, чужое всё – руки, тело, кожа – деревянное, не моё… не чувствую совсем, – он вновь остановился, замолчал. Кхекнул. Отдышался.
– Не тошнило? В кино показывают – сразу тошнить начинает.
– То в кино! Да они же не первые были… крестники мои. Потом икота напала – думал, сердце остановится. Тут меня подобрали. – Пётр остановился, задохнулся. Грудину потрогал. Снова хекнул громко, продолжил: – В госпитале повалялся немного. «ЗБЗ» дали. «За боевые заслуги». Медальку такую – красивую. И месяц уже как дембель. Гуляю-радуюсь. На работу устроился. Шоферить дальнобойщиком. Жениться вот надумал. Собрался. Да некстати тут эти дела наехали…
– Так ты – герой, Пётр! Без всякой натяжки, – тихо ему говорю. – Мог бы военкому напомнить, не с каждым – вот так-то. Исключительное дело! Я рапорт по команде напишу, только дай добраться, доехать до конечной станции. Я же должник твой, Петруха! Ты ж такого «языка» мне добыл!
– Какие тут считалки!
– Это как долг в преферансе – святое! – засмеялся я. – Ну, на сборы-то тебя зря замели. Надо только волну грамотно погнать – быстро вернут на исходную!
– Сорок пять суток. Здесь же не стреляют. Не люблю просить то, что и так положено! Сами дадут! Суки тыловые! – И замолчал надолго.
Теперь я был уверен, что весточку девчонки скоро получат. Успокоился немного, лежал на опостылевших нарах, удивлялся поступку Петра, смотрел на него совсем другими глазами.
– Молодой такой, а уже переломанный. – Глаза вдруг повлажнели. – Пацан совсем ведь, а сколько уже всего намешалось – и равнодушия, и правды, и отчаянья, и жёсткости! Война же – только подумать! И человеческое. Молодой совсем! Это мне четырнадцать лет было, когда Петруха родился. Паца-а-ан!
