Химене хочется проникнуть в глубь прошлых лет, узнать и наверстать часы, потерянные в разлуке. Сид молчит. Химена настаивает. Сид протягивает ногу, свободную от доспехов, и стучит в пол, в задумчивости, не зная, как объясниться.
— Так ведь я был изгнанник… Все двери закрывались передо мною. А мне нужно было содержать дружину. Король Моктадир Бен Гуд был мне другом. Я нёс с собой Кастилию в топоте копыт моего коня, и повсюду, где ступали они, была моя родина.
— Друг неверного!
Химена засмеялась серебристым ранящим смехом. Родриго умолк, и так как тишина над ними сгустилась, Химена решила развеять её:
— Не важно. Бог наградил тебя. Намерения твои были, верно, добрые.
Снова смолкли оба. Родриго думает, что надо бы рассказать ей подробнее всё происходившее при дворе короля Сарагосы, но сон неодолимо клонит его.
Разве Химена знает, какими нищими и оборванными шли в изгнание босые воины Сида? Проклятые и бездомные, скитались они между тремя упрямыми королевствами: Сарагосой, Арагоном и Кастилией. Граф барселонский издевался над ними, граф наваррский не хотел о них и слышать. Только династия Бени Гуд предугадала будущее. О, Химена, сколько мог бы порассказать тебе твой супруг Родриго Диас! Мы шли босые — босые оборвыши, правы были эти графы. Каталонцы остановили мою судьбу у белой Сарагосы, где Моктадир Бен Гуд нашёл применение мечам и копьям моей дружины. Многое произошло с твоим Родриго, Химена, молчаливая моя спутница… Одни считали его пустым хвастуном, другие — гордецом, а третьи — баловнем фортуны. Мутамин, сын Моктадира, просил у него совета и наставления, называя своим покровителем, и кастильские копья защитили сарагосских мавров от других князей — христиан, как и твой Родриго. Смутные времена. Ты знаешь, Химена, за кем была сила? За знатными вельможами или за простыми воинами, защищавшими сады и земли? Ни Ле́рида, ни Тортоса, ни Наварра, ни Арагон, ни графы барселонские не могли прорвать границу, запертую изгнанниками-кастильцами. О, если б ты послушала, тихая моя Химена, я б рассказал тебе, как граф Беренгер из Барселоны был взят в плен в Тамарите и как я молил его хоть немного поесть, ибо, хотя и пленный и побеждённый, он был мне ровня! Мутамин предпочёл меня всем рыцарям своего королевства. И, однако, моя Химена, твой Родриго ни разу не предал короля Альфонсо и никогда не бросал в бой против родной Кастилии тяжесть славы своего имени и силу своей храбрости. Но когда в Руэде я, как добрый вассал, склонил колена пред королём Альфонсо, всё оказалось бесполезным. Бесполезным — моё отчаяние при известии о плене графа Гарсия из Наварры и Гонсало Сальвадореса, графа старой Кастилии, которого за храбрость в бою прозвали «Четыре руки». Если б хотела ты послушать, кроткая моя Химена, про горести твоего Родриго, ты узнала б, как тяжело мне было изгнанником бродить по испанской земле! О, если б Кастилия призвала меня в тот час, когда Юсуф высадился на наш берег! Такова моя жизнь, Химена. Такова печальная верность изгнанника!
Сид открыл глаза и посмотрел на молчавшую Химену.
— Что ты молчишь, Химена? Да знаешь ли ты, как тяжко добывать хлеб свой? Я подымался на столько гор, я пересёк столько бродов! Мне нужен мир. Мир на груди твоей. Только там хочу я быть пленником.
Химена не уступала:
— Но как же ты, христианин, водишься с маврами?
— Я защищал короля Моктадира из Валенсии, посаженного королём Альфонсо, и не отдал этих земель Мостаину из Сарагосы, посягнувшему на них. Разве я только что не рассказал тебе об этом?
— Но ты и рта не раскрыл!
Родриго задумался: значит, это себе самому рассказал он во сне свою жизнь. Он увидел себя одиноко скачущим по огромному полю своих завоеваний, сопровождаемым своими рыцарями, один за другим погибавшими в бою. И промолвил скорее самому себе, чем Химене:
— Неужто я устал и стар уже?
Химена настаивала:
— А почему меня заточили в темницу?
— Говорят, что я не прибыл вовремя на встречу, назначенную мне королём Альфонсо, чтоб защищать замок Аледо.
— Ты забыл о нас.
— Эмир Юсуф соединился с Мотамидом из Севильи, Абдаллой из Гранады, Мотасимом из Альмерии и Бен Рашиком из Мурсии.
— Не много ли для осады одного замка?
— Да нет, Химена, ещё даже мало для Гарсии Хименеса и тех, что в осаде с ним вместе ещё смеялись над роскошью атакующих их полчищ, в то время как сами сражались полуголыми и в лохмотьях.
— А почему ты не пришёл на помощь?
— Мне сообщили не вовремя. Начинался ноябрь, и пока я разбивал лагерь, размещая мою дружину в Вильене, Альфонсо дошёл до Аледо.
Химена приподняла край туники:
— Взгляни.
И показала лодыжки, окружённые красным кольцом — след от кандалов. Ноги у Химены были белые, ровные, нежные, как у девушки. Родриго опустился на колени, коснувшись лбом этих священных красных колец.
— О, короли, короли, как вы строги и суровы! Сурова власть, Химена, но Альфонсо поразил лишь мою душу — сила моей руки осталась прежней.
И Сид, сжав кулак, с такой силой опустил его на резную скамью, что она разлетелась в щепы.
— Родриго, так бережёшь ты богатство, тобой завоёванное?