Вдруг она поняла, что молодой человек заранее знал ее ответ. И насторожилась. Начала мысленно повторять одну и ту же фразу, которую вычитала у одного из китайских философов и неизвестно почему запомнила: «Трусость не избавит от смерти. Трусость не избавит от смерти». Как-то Фергюс ей сказал, словно пытаясь извиниться за свои собственные попытки, что так можно помешать тому, кто пытается прочитать твои мысли. Это называлось «поставить мысленный блок». Но Евгения не пользовалась им, когда общалась с Фергюсом. У нее не было мыслей, которых она могла бы стыдиться, узнай эльф о них.
– Ты уверена? – хриплым злобным голосом внезапно спросила рыжеволосая женщина.
– В чем? – удивилась Евгения.
– В том, что это твой сын.
Теперь Евгения не сомневалась, что эти двое, Филипп и Алва, если это их настоящие имена, посланы ее бывшим мужем. Но, возможно, они были не из полиции.
«Трусость не избавит от смерти. Трусость не избавит от смерти».
– А какое вам до этого дело? – тихо, преодолевая слабость, спросила она.
– Я хочу взглянуть на него, – неожиданно потребовала Алва.
– Нет, – решительно ответила Евгения. – Убирайтесь отсюда! Или я вызову полицию.
– Филипп, я должна умолять ее или обойдемся без этого? – со злой иронией спросила Алва.
– Думаю, что обойдемся, – ответил Филипп. Улыбка уже сошла с его губ. И стало заметно, какие они тонкие и противные, словно два червяка, которые прилепились к его узкому бледному лицу, высасывая из него кровь. – Не так ли, красавица?
Говоря это, он одновременно шагнул вперед, и его пальцы железной хваткой сжали шею Евгении. Женщина не могла даже вскрикнуть. Ее глаза заволокла пелена, и она с тихим стоном опустилась на землю. Алва перешагнула через нее, бросив через плечо:
– Подними ее и отнеси в дом. Я с ней еще не закончила.
Филипп подхватил женщину на руки и поспешил за Алвой.
Они вошли в дом. Филипп опустил женщину на кушетку, стоявшую в столовой, и с вожделением посмотрел на ее обнажившиеся ноги. Алва, заметив его взгляд, визгливо прикрикнула:
– Не смей пялиться! А то глаза выцарапаю! – И потребовала: – Поправь ей платье!
Филипп, безропотно прикрывая подолом платья ноги женщины, сказал:
– А ведь она не врет. В доме только она и мальчик. Фергюса и след простыл.
Алва ничего не ответила. Осмотревшись, она направилась к лестнице, которая вела на второй этаж, коротко бросив через плечо:
– Жди меня здесь.
И, уже поднявшись на две ступеньки, словно вспомнив, добавила:
– Только не натвори глупостей, пока меня здесь не будет. Она нам еще нужна.
– И для чего же, позволь узнать? – с обидой спросил рарог. Он уже предвкушал удовольствие, которое получит, пока Алва будет осматривать второй этаж. И был разочарован.
– Она будет приманкой, на которую мы поймаем Фергюса, – подмигнув ему, ответила Алва. – А ты будь настороже. Cave! Остерегайся! Фергюс может появиться внезапно. Он очень хитер, и его нельзя недооценивать. Если тебе дорога твоя голова.
– Очень дорога, – заверил ее рарог. – Поэтому не беспокойся. Эльф не застанет нас врасплох. Только поторопись. А то мне скучно.
– Потерпишь, – коротко бросила Алва и начала подниматься по лестнице. Ступеньки жалобно скрипели под ее ногами.
Она заглянула во все три комнаты. Две оказались пустыми. В третьей спал мальчик, беспокойно вздрагивая во сне. Он был маленький, худенький, с бледным крошечным личиком, почти не заметный под одеялом.
Алва наклонилась над мальчиком и долго пристально разглядывала его, словно что-то пытаясь найти в чертах его лица. Наконец она это увидела, или убедила себя, что увидела. Ее губы искривила злобная усмешка.
– Ах, ты, лахлановский выродок, – прошипела она сквозь стиснутые зубы. – Такой же мелкий и мерзкий, как твой потаскун отец!
Изо рта эльфийки от ярости текла слюна, словно яд, сочащийся с ядовитых зубов рассвирепевшей змеи.
– А когда вырастешь, отнимешь у меня все. И будешь смеяться надо мной, попирая ногами. Вместе со своим папашей. Ведь так?
Эльфийка словно ждала ответа от спящего мальчика. Но, не дождавшись, оскалила зубы в жуткой усмешке.
– А вот и не так! Просчитался, дружок!
Она оглянулась по сторонам. Наконец ее взгляд остановился на подушке, лежавшей на кровати. Голова мальчика скатилась с нее, оставив небольшое углубление. Глаза эльфийки вспыхнули мрачным огнем. Она радостно хохотнула. И схватила подушку, вонзив в нее острые, как когти дикого зверя, ногти кроваво-красного цвета.
– Будь ты проклят, Лахлан!
Вдруг мальчик заворочался и тихо произнес во сне: «Мама!». Услышав это, эльфийка зарычала, почти обезумев от ярости, и набросила подушку на лицо мальчика. А сама упала сверху и придавила ребенка всем своим массивным телом, чтобы он не смог вывернуться. На какое-то время она замерла в этой позе, чувствуя, как крошечное тельце под ней содрогается в конвульсиях. Затем оно обмякло. Дрожь прекратилась. Для верности эльфийка не вставала еще две или три минуты, продолжая крепко прижимать подушку к лицу мальчика.
