В этих дневниках он изо всех сил учился быть серьезным, сообразно опыту перенесенных утрат и унижений. Говорить собственным голосом, глядя зеркалу прямо в глаза. Верил, что только так добьется свободы. Которая, наполнив текст, превращает его в источник света.
Но ведь именно это и происходит в пьесах Евгения Шварца.
Вот, кстати, исключительно наглядный пример. Разговор серьезного человека с шутом гороховым. Про собак и людей, а вообще-то дело идет о жизни и смерти. Серьезный человек добродетелен без страха и упрека, занят реализацией справедливости, понапрасну слов не тратит.
– Вы думаете, это так просто – любить людей? Ведь собаки великолепно знают, что за народ их хозяева. Плачут, а любят. Это настоящие работники. Вы посылали за мной?
Педагогическая такая, душеполезная, тяжеленькая острота резонера. Ее можно записать в дневнике, но невероятно трудно произнести не фальшиво со сцены.
Если бы не шут. Изображающий хитрого негодяя, притворяющегося сумасшедшим. Благодаря чему текст рубит канаты, сбрасывает балласт – и воспаряет:
– За мной, воскликнул аист, и клюнул змею своим острым клювом. За мной, сказал король, и оглянулся на королеву. За мной летели красотки верхом на изящных тросточках. Короче говоря, да, я посылал за вами, господин Ланцелот.
Ах, если бы положительные персонажи умели изъясняться так.
Декабрь 1995
Вышла – и продается в редакции «Звезды» – книжка «Малоизвестный Довлатов», составленная А. Ю. Арьевым. Довлатова, после того как он умер, многие полюбили, так что проблема новогоднего подарка сегодня решается легко.
Когда в наши дни эпигон и завистник хвастает, что прозу, как у Довлатова, он будто бы способен писать погонными километрами, – он и не догадывается, до чего смешон. Обаяние и ценность прозы Довлатова – как раз в том, что ее мало; что автор слишком серьезно относится к литературе и достаточно несерьезно – к себе и потому – из печальной гордости – чаще помалкивает.
Дело и в тембре: у Довлатова – баритон; а погонные километры такой прозы легче одолеть тенорком, фальцетом.
Не знаю, у кого еще достало бы мужества сказать, как Довлатов:
Храбрый был человек, причем талантливый и добрый. А в наши дни в нашей стране храбростью обладают главным образом злые и глупые – и то лишь потому, что на их стороне численное превосходство.
Сентябрь 2005
Никак не оставят беднягу в покое. Наверное, сам виноват.
Во-первых, судя по всему, не только не обладал манией величия, но даже позволял окружающим не притворяться, что они считают его гением. Еще и сам, должно быть, проговаривался, типа того, что какой я гений? я ворон…
Во-вторых, несмотря на это, посмел после смерти приобрести значительную известность.
В-третьих, действительно, кажется, был не гений, а всего лишь дошел своим умом до одного гениального подозрения.
Вот Корней Чуковский, как известно, полагал, что все дети – сумасшедшие.
Я со своей стороны думаю, что некоторым детям в некотором возрасте становится совершенно очевидно: стать взрослым – значит спятить и с важным, солидным, серьезным (унылым либо восторженным) видом городить чепуху, молоть вздор, нести чушь – короче, бредить.
Впоследствии почти у всех это пугающее чувство проходит. У Довлатова не прошло. Правда, он научился использовать его для комических эффектов.
Но это только в литературе смешно. В рассказе – или в письме к Людмиле Штерн. Вообще – в тексте. А так называемая жизнь у человека с таким взглядом на вещи протекает, конечно, в нормальном режиме дурдома.
И он должен быть крайне осторожен. Соблюдать меры безопасности. Лучше всего – купить уединенную виллу в приятном климате и большую часть времени проводить там, лишь изредка приглашая самых верных друзей и самых веселых красавиц.
Не забывая, однако, что и они, если его переживут, вполне могут поддаться соблазну стать авторами, а он тогда сделается их персонажем. Окажется наконец-то в их полной власти.
