Химеры полностью

Ему давно уже было совсем легко. Побоями и пытками добившись полного признания (хотя в последнем слове он все-таки сказал, «что просит суд судить его только за те преступления, которые он совершил»), его расстреляли в ночь на 21 сентября того же 38-го. За участие в антисоветской правотроцкистской террористической и диверсионно-вредительской организации, – как сказано в судебном документе, изданном через двадцать лет: «якобы действовавшей среди писателей г. Ленинграда». Он давно уже истлел в Левашовской пустоши, а она писала ему:

В тот день она не умерла. Только через тридцать четыре долгих года. В ленинградской коммунальной квартире. Адрес: угол Заячьего переулка и Суворовского проспекта.

Долго еще жила – и тихо, как тень. Настаивала водочку на калгане. Рисовала иногда картинки, – кое-кто и покупал. Писала разные разности в ученических разлинованных тетрадках:

Тетрадок набралось, говорят, много. Их еще когда-нибудь издадут, говорят.

Казалось бы, текст, называемый «дневники Евгения Шварца», должен обладать некоторыми предсказуемыми свойствами. Однако – нет, не обладает. Не так прост.

В жизни – по воспоминаниям знакомых, да и по собственным его словам – не просто веселый, а безумно веселый был человек. И умел смешить и забавлять. Как же не предположить, что в дневниках его остался порядочный запас пиротехники. Юмористический запал.

Ан нет. В дневниках – не шутит. Совсем. Ни разу. И практически не обращает на смешное никакого внимания.

Теперь что касается политики. Сочинитель «Дракона», похоже, был наделен историческим ясновидением; лучше всех своих сограждан понимал содержание трагедии, в которой вместе с ними обозначал толпу. (Спектакль шел под условным названием – наше время; кровь заливала сцену, действующих лиц утягивали крючьями во тьму кромешную одно за другим; но мучительней всего было отсутствие смысла.)

Но странно было бы ожидать от автора «Тени», что он вдруг хоть на секунду позабудет про недреманный, неизбывный сыск и доверит бумаге какие-нибудь свои политические мнения. Максимум, на что можно рассчитывать, – что невольно проговорится о самочувствии: каково это – понимая, что происходит, быть живым в эпоху Сталина в одной с ним стране.

И в самом деле – проговаривается, хотя очень редко. Встречаются в этих дневниках упоминания о событиях роковых и попытки передать угрюмую их окраску. Ужас, и тревогу, и тошноту.

Но как раз понимания Шварц себе словно бы не позволяет. Словно запрещал себе додумываться до выводов.

По крайней мере, террор довоенный дан сквозь тусклую мглу такого же нестерпимого недоумения, какое оцепеняло всех тогдашних нормальных людей.