— Видишь ли, — Борис Ефимович привычным жестом поправил очки на переносице, — дело в том, что дебил недоразвитый — это ваш покорный слуга. — И он захихикал уже знакомым Сашке гнусавым смехом. — Я ведь, милые мои, почти что совсем ослеп, да! И начинаю чувствовать цвет и форму только тогда, когда возникают звуки. Это у меня не со всеми предметами или явлениями бывает, кое-что я ощущаю и так — в кромешной, так сказать, тишине… Но человека могу вполне разглядеть только тогда, когда слышу голос.
— Господи! — ужаснулась тетя Оля. — Когда же это произошло?
— Да, вот, представьте, на днях. Я ведь и прежде, Оленька, как ты знаешь, видел неважно, но работал, да! А тут угораздило: к другу поехал, к Аркаше Вайсбергу, да ты его знаешь — наиважнейший реставратор, просто Божьей милостью, ну так вот… — он отхлебнул чаю, крякнул и продолжал. Аркаша живет у Никитских, и вот меня, дурака, угораздило направить к нему свои изможденные стопы на ночь глядя, да ещё в жуткий дождь.
— И что же? — не выдержала тетя Оля, потому что старик вдруг замер с чашкой чая в руке, уставясь куда-то в угол.
— А? Ох, извини! Это у меня тоже в последнее время бывает: мысль какая-то посторонняя в голову вдруг скакнет и — на тебе! — ни прогнать её, ни наплевать на нее, пока не додумаю, никак не выходит. Что, молодой человек? — старик вдруг резко клюнул всем корпусом, перегнулся через стол и едва не долбанул Сашку крупным мясистым носом, осклабившись прямо перед его растерянной физиономией. — Совсем ведь старик из ума выжил, так ведь? Вы, я думаю, теперь пребываете в полном смятении: это ж надо додуматься — изучать живопись у слепого старого идиота, который к тому же явно из ума выжил!
Сашка торопливо отпрянул, опрокинув при этом чашку, и замотал головой.
— Ш-ш-што ф-фвы! — прошипел он подобно закипевшему самовару не своим голосом. — Я… нет, я с-с-ф-сем так не т-тумаю. Ох, извините! — вид опрокинутой чашки и теплые струи, потихоньку льющиеся со стола ему на штаны, привели его в чувство. — Ой, Борис Ефимович… — повторил он уже более человеческим голосом, но фразу до конца осилить не смог.
— Ну-ну, это все пустяки, друг мой, Александр! — старик несколько театрально воздел руки. — Подумаешь, чай пролился, здесь не такое бывало! Это мы сейчас подотрем. — Он поднялся, выудил откуда-то из-за печки махровую тряпочку и с завидной ловкостью в две секунды протер блюдечко, стол и подлил Сане чаю. — Вот и все дела! А потом, господа, чай — не водка, много не выпьешь! Плебейская философия, я вполне это понимаю, и ты уж меня прости, Оленька, за цитирование подобных присказок, но ведь… н-да! К слову, не желаешь ли рюмочку?
— Миленький, я бы с радостью! — тетя сердечно прижала руки к груди. Да только надо мне ехать, Сашка домой без меня доберется. Так что я вас буквально через минуту вдвоем оставлю, как бы не хотелось с тобой, Боренька, поболтать! Так редко видимся… Ну, ничего, в другой раз.
— Как так? — подскочил старик. — Я тебя никуда не отпущу!
— Миленький, у меня дома ворох работы накопился. Я все откладывала на потом, а теперь уж и откладывать некуда — завтра балансовый отчет сдавать…
— Что ж, — старик заскучал и затеребил крупными узловатыми пальцами полы домашней куртки. — Надо так надо, это нам знакомо, не правда ли, Александр?!
Сашка промычал что-то нечленораздельное и уставился в свою чашку.
— Боря, ты не сказал, — тетка взяла его руку в свои, — что случилось в тот вечер, когда ты к своему другу к Никитским отправился?
Сашка похолодел. Сейчас, вот сейчас! Нет, лучше бы провалиться сквозь землю!
— Да, собственно, ничего особенного. Просто упал я, да. И, как это ни банально, в лужу! Ты представляешь себе, — тут он затрясся от хохота, представь себе, Оленька такую картину: мчится на всех парах старикан под зонтом, вокруг дождь стеной, не видно ни зги, и он — бах! — налетает на какого-то господина, господин отнимает у него зонтик и благополучно скрывается, а старикан — то бишь я! — со всего размаху шмякается в лужу! А потом от этого слепнет, да. Мне, видишь ли, черепушку нельзя сотрясать врач предупреждал, глазник мой. И так глазенапы мои, так сказать, еле фурычили, а тут такая прогулочка вышла. Как говорится, попили пивка… Да это просто готовый рассказ! Эх, нет среди нас бумагомарателя, я бы ему сюжет подарил! Ну разве не забавно, а? — и он зашелся от хохота, напоминавшего предсмертный каркающий хрип умирающего.
— Миленький, это совсем не забавно, как ты можешь так говорить! - возмутилась тетя Оля. — А что ж это за мерзавец такой, который у тебя зонт отнял? Да, наверное, по его милости ты и упал!
— О, дорогая, не преувеличивай! Никакой не мерзавец — просто обыкновенный шутник. И слава Богу, что у нас ещё не перевелись шутники. Жизнь ведь наша к подобному строю мыслей не особенно располагает… Н-да! - тут он осекся и вмиг переменился — от былой веселости не осталось следа. Ну-с, молодой человек, говорят, соловья баснями не кормят! Прошу в мастерскую. А вас, мадам, с вашего позволения я до калиточки провожу, если вы мне окажете милость и подождете минуту.
