— Эй, там, внутри! Даю команду заткнуться! — бодренько этак вякнул Санька вполголоса — боялся, что мать все же проснулась от его криков. Нечего теперь сопли распускать — дело сделано! Вот и поглядим, какая жизнь лучше: жирной личинки, заключенной в земле как в тюрьме, или того существа, которое из неё вылупится. Ведь я, можно сказать, вылупляюсь! Ага, нормальное слово! — он расхохотался. И смех этот был каким-то болезненным, лихорадочным — злой был смех — сейчас Сашка не в шутку себя ненавидел и… боялся. На сердце было тревожно, неспокойно. На душе кошки скребли. Словно кто-то царапался там и просил, чтоб отпустили на волю…
Черный зонт, преследовавший его, был упрям и назойлив. Он теперь ещё больше походил на химеру, которая со злорадством напоминала пленнику, — а Сашка как будто бы угодил к ней в плен, да, точнее не скажешь! — так вот, эта тварь, словно бы тыкала его носом в дерьмо, тыкала и повторяла: «Вот что ты сделал, вот, погляди! Вспомни, что произошло по твоей милости… Гнус ты, а не человек, подонок ты, да! И прежнего не вернуть.» Зонт, свидетель его позора, подстерегал его как убийца в ночи, настигал и бил точно так, как этим самым зонтом парень бил старика… Злое дело, совершенное им однажды, перечеркнуло всю его жизнь, и сделало невыносимой. Сашка понимал, что не может теперь смотреть на все вокруг так как прежде с чистой совестью. Он был вымаран весь, он прогнил изнутри, и процесс этот распространялся все дальше, все глубже… разъедал душу, как пятно кислоты.
Он не знал, как высвободиться, как отмыться, и избрал единственный известный ему способ самозащиты — мысленные ожесточенные атаки на все и вся и, прежде всего, на своих близких… Он начал как бы раздваиваться — мрак, растекаясь внутри, постепенно впитывался в самые поры и клетки, но душа… жалкая, измученная, больная, она все же сопротивлялась. Пыталась сопротивляться. И когда парень слышал её слабый протестующий голос, ему становилось совсем худо.
Он подскочил, наподдал зонт ногой как футбольный мяч… тот с резким щелчком раскрылся в воздухе и бахнулся на пол. Перед ним лежал, чуть покачиваясь, огромный черный матерчатый гриб. Он как будто бы вырос, Сашке казалось, что зонт стал меняться в размерах — он рос на глазах.
«Что-то в глазах двоится, — подумал парень, протер глаза… нет, вроде бы, зонт такой, как и был. — А, это я! Этот вот мерзкий черный гриб — это я! — решил он, сложил зонт и аккуратно поставил в угол. — Пускай тут стоит, все равно от него никуда не деться. От себя, говорят, не убежишь!»
— Са-а-ша! — донеслось из маминой комнаты.
— Иду, мам! — он дал зонту щелбана и потрусил к маме.
— Молочка принеси… — попросила Лариса Борисовна. — Деньги в кухне, на холодильнике.
Он быстро оделся, сжевал бутерброд, выпил чашку растворимого кофе и скатился во двор. Была суббота, в школу не ходить, можно было пошляться и поразмыслить. Хотя мыслить как раз не хотелось — совсем одолели эти мысли проклятые! Заняться бы чем, хоть бы Димон подвернулся… И словно в ответ на его пожелание — вот он, Димон, тут как тут!
— А, здорово, старик, куда ты пропал? Я к тебе не захожу — мать боюсь потревожить, — сообщил Димон, закуривая. — Как жизнь молодая?
— Здорово, Димон! — бодренько брякнул Саня. — Да, я ничего… Только, знаешь, совсем быт заел! — Он скис и прибавил. — Никакой жизни нет…
— Ну, это, старик, можно исправить, — хмыкнул Димон. — У тебя планы какие?
— Да, особенно никаких.
— Тогда хочешь порезвиться? Мы тут с пацанами хотим позабавиться: знаешь старую голубятню? Ну ту, через двор — в проходном.
— Ага, знаю.
— Там бомж поселился. Рожа — как арбуз, только синяя. И вонь от него… От этих бомжей ваще деться некуда — все, гады, заполонили. Это ж не люди — мусор! Всю Москву изгадили. Ну, мы и решили его — того, проучить. В общем, пускай делает ноги! Нечего ему вонять тут, в наших дворах. Так подваливай, мы где-то часикам к одиннадцати здесь, во дворе соберемся.
— А чего вы хотите-то? — ковыряя землю носком кроссовки, поинтересовался Сашка.
— Чего-чего — поучим маленько, чтоб жизнь медом не казалась! Ты че, маленький, что ли, не знаешь, как это делается?
— А-а-а… — протянул Сашка и его зазнобило. — Понятненько. Я не знаю, успею ли, надо за молоком — мать послала. И вообще, дома дел накопилось до хрена и больше… Нет, ты не думай, я бы пошел, постараюсь все сделать по-быстрому. Так в одиннадцать, говоришь?
— Угу. Ну, смотри, старик, дело твое…
И Димон, раздавив окурок, двинулся к подворотне.
— Эй, Дим, погоди! — крикнул Саня. Он понял, что здорово подкачал в глазах соседа, упирая на свои домашние обстоятельства, и надо было срочно укреплять свой авторитет. — У тебя сигаретки не найдется?
Он ни разу ещё не курил. Но никак нельзя с Димоном вот так расставаться: только-только он смог доказать, что не держится за материнскую юбку и на мужской поступок способен, как — на тебе! — зовут бомжа бить, а он мычит про кастрюльки…
— На, держи, — Димон вернулся, вынул из кармана пачку «Честерфилд» и протянул Сане.
