— Но это ведь хорошо? Твоя мечта исполняется!
— Да. Нет, ты не думай — я не скуксилась и не жалуюсь, балет — это мое, я без него не могу. Но только не знаю, получится ли… свое слово сказать. Так станцевать, чтобы ни на кого не быть похожей, чтобы… в общем, конечно, ты понимаешь… Дядя Борь, а что по-твоему красота?
— Ну… — он задумался, поглядел на нее, вздохнул. — Наверное каждый вмещает только частицу её великого смысла. По мере разумения своего и душевной тонкости. Но для меня, пожалуй, красота — это когда самое лучшее, что есть во мне, я могу в работы свои вложить и от этого хоть кому-то станет на минуту теплее. И ещё когда я перемогаю себя: свою слабость, мстительность, уныние, раздражение, гнев… вот эти чувства. Когда поднимаюсь над этим и двигаюсь дальше, то становлюсь сильней. И каждый, кто работает над собой, для кого Божьи заповеди — не пустой звук, — он как бы вплетает и свою нить в незримую ткань, которая объемлет всю землю. И ткать такой невидимый покрыв добра — вот это я б назвал красотой. Н-да, что-то меня на высокий штиль потянуло…
— И совсем не высокий — нормальный. Значит, если человек понимает, что хоть капельку, чуточку, да вкладывает что-то свое, вплетает свою нить, свой узор в эту ткань, что не зря живет… ему ничего не страшно?
— В общем, да. Конечно, в жизни нельзя без боли. Жизнь — вообще боль… не всегда, конечно, но часто. Гораздо чаще, чем нам бы хотелось. Хотя тебе об этом думать сейчас не надо — рано тебе. Это приходит с возрастом, с опытом… когда все принимаешь. Все, что бы ни было, все испытания. А боль — она многое искупает. И помогает, представь себе, да! Переболев, человек с новыми силами двигается вперед. И все больше живую жизнь ценит, ту, которая без суеты… И, прежде всего, красоту. А она во всем, нужно только подключиться к ней, настроить сознание на эту волну, «включить» его как штепсель в розетку. И тогда ты увидишь все как бы по-новому, красота — она во всем разлита, все может радовать, только научись видеть…
— Да, я вроде умею…
— Не сомневаюсь. Хотя… попробуй совсем забыть о заботах, проблемах, просто иди по улице, хоть моей, и гляди, гляди… И деревья, и ветер, и небо над головой — они тебе многое скажут. Только попробуй думать о них, не о себе… Вот у меня новый ученик появился, так у него, скажу я тебе, взгляд! Он так землю рисует, точно видел её с высоты птичьего полета…
— Так он, наверное, на самолетах летал…
— Нет, тут не то! Я понимаю, летал, скорее всего… Но каждая веточка, кустик, камешек, птичка — все у него живое выходит и все одинаково значимо. Нет ничего ненужного, неинтересного — все ему интересно и важно, а через него — и мне!
Сашка «прикипел» к дверной притолоке, слушая этот разговор, все тело онемело от неподвижности. Вдруг острой болью пронзило икру на левой ноге снова судорогой ногу свело. Он наклонился, пытаясь размять икроножную мышцу, не рассчитал и головой толкнул дверь… Та раскрылась. И удивленным взорам дядюшки и его племянницы предстал Сашка: встрепанный, красный, вспотевший, с округлившимися от волнения глазами, словом, во всей своей красе!
Маргарита резко вскочила и тоже вся зарделась, только от возмущения. И слепому было ясно, что парень подслушивал — ведь шагов у двери не было слышно…
— Дядя, кто это? Как он тут… оказался? — последнее Марго произнесла дрогнувшим голосом: догадалась, что этот парень и есть новый дядюшкин ученик — всех прежних она знала в лицо. Это был тот самый нахал, который преследовал её, и однажды даже до самого дома! Гнусный жирный боров с идиотской улыбкой!
— А, Сашенька, ты как раз кстати — мы чай пьем! — Борис Ефимович тотчас заметил перемену в настроении племянницы, как и то, что его ученик стоит столб столбом, не зная, что сказать и что сделать… — Маргошенька, познакомься: вот мой самый талантливый ученик, Александр. А это, Саша, моя племянница Маргарита. Присаживайся, сейчас я тебе налью горяченького. Замерз небось — на улице жутко холодно, мороз-то крепчает!
— С-спасибо! Я… мне очень приятно, — Саня «выдал» эту светскую фразу, надеясь, что пол сейчас провалится под ногами и ему не придется выдерживать гневный взгляд юной звезды, в котором сквозило презрение… Вы меня извините, Борис Ефимович, я раньше пришел…
— Не вижу причины для извинений, пришел — хорошо! Давай, проходи. Э, нет, тапочки сначала надень, чего ты в носках? Ты ж знаешь, где твои тапочки…
Марго при этом быстро овладела собой, села и принялась внимательно изучать блюдо с пирожными, точно эклеры и корзиночки были диковиной, которую ей доводилось видеть впервые… Чай пили молча, только негромко звякали чашки о блюдца, даже неуемный хозяин примолк, видимо соображая, как примирить этих двоих, которые, — а это было видно невооруженным глазом, были знакомы или виделись прежде. Марго еле сдерживалась, чтоб не взорваться, да что там — внутри её просто трясло от ярости. Испортить такой разговор! Она так редко могла выкроить время, чтобы навестить дядюшку, спокойно поговорить, посоветоваться, а тут этот… чтоб он провалился!
