Повернувшись, он покинул своё место, и отошёл в сторону.
Присутствовавшие разразились громкими аплодисментами.
– Поразительно, Александр Порфирьевич! – пожимая руки Бородину, восхищался Балакирев – И что это вы от нас скрывали?
– Так… наброски! – отговаривался Бородин, принимая поздравления.
– Гениально! – восторгался Стасов – Вот она, русь эпическая, богатырская былинная! И не смейте бросать композиторство, это – ваше призвание!
Бородин горячо поблагодарил Стасова, который не мог нарадоваться новым участником кружка, о таланте которого так много говорил ему Балакирев.
Не сказал ничего только Лодыженский. Сидя, положив ногу на ногу, он растерянно глядел то на Бородина, то на рояль, то на Балакирева. "Неужели, – думал он тогда – какой-то дилетант, профессор химии, и сочиняет лучше Балакирева? Поглядим ещё, кто из нас настоящий симфонист!" – после чего осмотрел лежавшие на пюпитре ноты. Это были эскизы симфоний, которые должен был играть он в тот день.
– Как видите, вы способны не только на всякие колбы и пробирки, Александр Порфирьевич – обратился к Бородину Кюи, когда всё улеглось – Можете, если захотите!
– Могу, да не успею. – Бородин поправил сюртук, и повернувшись к Стасову, спросил, который час.
– Восемь часов, – ответил критик, захлопывая крышку карманных часов.
– Боже ты мой! Восемь! Господа, мне завтра на лекцию. – с этими словами он вскочил с кресла, и пожав руки всем, кроме Лодыженского, пошёл в прихожую.
– Засиделся я у вас, товарищи, – одеваясь, говорил Бородин – когда следующее собрание?
– Через неделю, на этой же самой квартире, – ответил Балакирев, – может быть, в четыре часа.
-Хорошо, Милий Алексеевич, если будет время, постараюсь придти, – Бородин поклонился кружку, ответившему ему кивком головы и улыбками – Счастливо оставаться!
После чего вышел, и, промурлыкав шутливую попевку из импровизации, пошёл домой.
