Михаил Иванович Наумов родился в 1908 году в бедной крестьянской семье в селе Большая Соснова, Пермской области. Отец его долгие годы работал председателем колхоза. Сам М. И. Наумов с юности был на комсомольской работе: как член окружкома комсомола, секретарь райкома и т. д. В 1928 г. вступил в ряды партии.Учился М. И. Наумов в Кизеловской Совпартшколе, а в 1937 г. окончил высшую пограничную школу и стал кадровым военнослужащим.В начале Великой Отечественной войны М. И. Наумов попал в окружение и посвятил себя партизанской борьбе в тылу врага.В своей книге М. И. Наумов рассказывает о славных походах под его командованием в 1942 году на стыке Сумской, Курской и Брянской областей части партизан Червонного района, Сумской области, базировавшихся в Хинельских лесах (так называемой первой группы хинельских партизан или, как их еще именовали, эсманцев).После событий, описанных в данной книге М. И. Наумов водил своих эсманцев, а также хрущевцев, котовцев и киевлян, партизан Белоцерковского, Макарьевского, Коростышевского, Армянского, Эмильчинского и Чапаевского отрядов в глубинные рейды по Украине и Белоруссии по тылам врага, о чем рассказывается в следующей его книге «Степной рейд».За мужество и заслуги в деле организаций партизанского движения М. И. Наумову в 1943 г. было присвоено звание Героя Советского Союза.В книге названо много действительных имен, но есть и вымышленные, за которыми стоят люди, не всегда умевшие достойно встретить трудности партизанской жизни и борьбы. Таковы Тхориков и Пряжкин.М. И. Наумов увлекательно рассказывает, как партизанские командиры, подчас остро критикуя друг друга, неустанно воспитывали из молодых народных мстителей умелых воинов.Книга «Хинельские походы» является еще одной яркой страницей в коллективной летописи мужества нашего народа в те суровые годы, которую начали своими воспоминаниями такие прославленные партизанские командиры, как С. А. Ковпак, А. Ф. Федоров и другие.
Сыпучий, искристый снег, колючие звезды и луна, сверкающая холодным светом, — это было все, что видели мы с Николаем Баранниковым. Оба в длинных кожухах и наглухо завязанных ушанках, мы шли всю ночь. Голубая строчка проложенных нами следов тянулась то в одну, то в две стежки.
— Не могу больше! Выдохся! Передохнуть бы! — едва слышно произнес мой спутник и тяжело опустился на снег.
По нашим расчетам, зона, откуда были изгнаны все жители, уже кончилась, — где-то близко находятся обитаемые села, и там возможен отдых, ночлег, но мы прошли, видимо, мимо жилья, и теперь предстояло сделать привал в открытом поле.
Я огляделся. Вправо и чуть ниже белел туман.
«Река», — подумал я и сказал Баранникову:
— Вставай, у реки отдыхать будем!
Мы спустились в долину, нашли глухой овражек — он порос молодым дубняком; медно-красные листья еще цепко держались на тонких ветках. Уже начинало светать, легкий нежно-розовый пар поднимался над белоснежной долиной.
— Тут хорошо! — сказал Баранников, облегченно вздыхая.
Мы с наслаждением сели, прислонившись к глинистому обрыву. По натруженному телу разливалась истома, ныли плечи, гудели ноги.
— О-ох, и несчастливые мы, Михаил Иваныч, — сокрушался мой спутник. — Вот уже который раз, а все впустую… И полем, и по селу пытались, и опять не вышло. Аж муторно…
Более всего Николай тяготился тем, что дома не знают, какая участь постигла его в первые часы войны…
Я утешал сержанта, как мог, но на душе у меня было так же тяжело. Мои близкие эвакуировались на восток с последним эшелоном. Их жестоко бомбили, в пути уцелела лишь половина вагонов, и неизвестно было, остались ли они живы.
Что же касается нас с Баранниковым, то, как и положено пограничникам, мы встретили врага на границе… После первых схваток в ущельях Карпат, после жаркого боя за переправу на Днестре мы оказались в тылу противника…
Оставив Прикарпатье, мы продвигались вслед за наступающими войсками врага. Тяжел и опасен был путь. Не перечесть лишений, испытанных в этом походе, не выразить сердечной боли за родной край, терзаемый чужеземцами.
Мы шли необозримой степью. Шумел золотой разлив пшеницы, корни сахарной свеклы распирали могучую почву, клонились к земле шляпы подсолнухов, зрела кукуруза — урожай просился в закрома́, в кагаты, готовый щедро одарить и страну, и тружеников. Но все это, выращенное мирным трудом колхозников, любовно выпестованное девичьими руками, было окутано горьким чадом нашествия.
Пронизанные до костей ночными туманами и осенними дождями, мы шли на восток, минуя города и села, переплывали реки, брели болотами и готовы были перенести любые лишения, только бы скорее выйти к своим.
Превозмогая и голод и холод, мы твердили:
«Нет, десять тысяч раз нет. Не сдадимся! Ни за что, никогда!»
Нас охватывала ярость, когда мы слышали лающую речь врагов, когда видели отпечатки их кованой обуви на дорогах, нас мутило от вони моторов вражеских машин…
Местные жители учили нас, как обходить патрули оккупантов, указывали броды, неизвестные врагу кладки и мостики, укрывали на чердаках и в стодолах, делились с нами куском хлеба.
Но встречались и другие. Помнится — это было еще за Збручем — дом, крытый чистым цинком, хозяин из желто-блакитных[1], грубый, по-рысьи на нас глядевший. Мы зашли к нему: хотелось есть, надо было перевязать раны. Хозяин говорил с нами дерзко, вызывающе:
— Ваши деды здесь головы сложили, отцы сгнили в окопах, не уйти и вам живыми…
— Уйдем и снова вернемся! — отвечали мы.
— Больно горды! Со сброей идете… Сам в русском плену был. На Урале жил и вашу Россию знаю…
— Не знаешь! Не та Россия теперь!
— Сам из плена шел, да не по-вашему. Безоружно, смиренно. Где у хозяина неделю-две, где у солдатки… Ужом два года полз, а до Карпат добился… — Рысьи глаза его лукаво щурились. — Останьтесь у меня, поработайте с полгода, а там и с богом, дальше… А сброю сдайте.
— Не выйдет! Батраками не будем!
Мы долго шли на восток, упорно пробирались глухими дорогами и вдоль балок. Овраги и тока́ были нашим убежищем. И вот с наступлением суровой зимы оказались, наконец, в Курской степи, близ фронта.
Стремясь скорей выйти из вражеского окружения, мы совершили накануне вечером еще одну попытку перейти линию фронта и нарвались в открытой степи на расставленные врагом мины… Прогремели взрывы, взвились ракеты, гитлеровцы начали бить из пулеметов и минометов… Потом все стихло.
Зарывшись с Николаем в снег, мы долго ждали товарищей, надеясь, что кто-нибудь из них остался в живых и мы снова соединимся. Лучи прожекторов скользили по голубому полю, появились белые фигуры лыжников.
