— Вот это любо! — с жаром произнес Артем. — У меня Петро такой же! — и осекся. Я заметил, что взгляд его при этом скользнул по фотографии, стоявшей на этажерке.
Никифоровна, укоризненно покачав головой, погрозила мужу пальцем.
— И чего ты, старый, раскудахтался!..
Она поставила на стол подогретый борщ, нарезанное кусочками сало. Смутившийся на минуту Артем крякнул и махнул рукой.
— Да чего уж таиться! Гулять так гулять! Бей, баба, в борщ целое яйцо. Ставь горилку!
Никифоровна достала из-под припечка бутыль, наполненную желтоватой жидкостью, Артем налил стакан. Запах «бураковки» загулял по горнице.
— Гонят теперь люди бураковую вовсю, а кабанов поприрезали — хай ему черт, а не сахар и сало, — ругала Никифоровна захватчиков, — кушайте на здоровье, гости.
Когда все уселись за стол, Артем протянул мне стакан:
— Начнем со старших!
— Старший здесь вы, Артем Михайлович, — деликатно заметил я.
Артем рассмеялся:
— Я только унтер, да и то старорежимной армии, а вот вам пора уже и открыться!.. На то дело, что подбиваете меня, старого, я запросто не пойду. Какой чин имеете?
Николай одобрительно осклабился: старик явно был ему по сердцу. Потом, пристально глядя на меня, он степенно выговорил:
— Михайло Иваныч, если судить по чину, — капитан.
— Что я, Никифоровна, говорил? Старого солдата не проведешь! — торжествуя, проговорил Артем. — Выпьемте, товарищ капитан и товарищ сержант, за наших военных и… не сомневайтесь: до партизан доставлю. Петро мой давно там!
Баранников даже подскочил:
— Значит, партизаном?
— А как же?
Николай выпил и с чувством, глубоко вздохнув, произнес:
— Ух, и на хороших людей мы угодили!
Он обхватил сухую голову Артема и крепко поцеловал его в губы.
Дородная Никифоровна и Аня смеялись, глядя на изрядно захмелевшего Баранникова.
Утром чуть свет мы трое пересекли Севский шлях и глухими, еле заметными дорожками поехали через пустынное поле. Ехали долго. Курилась и шуршала поземка.
Артем вез нас в Хомутовский район Курской области. К полудню среди березовой рощи, одетой инеем, показались два ряда домиков поселка имени Крупской.
От крайнего двора отделился человек в синей милицейской шинели и, вскинув винтовку на руку, приказал остановиться.
Артем натянул вожжи. Из дома выбежал другой человек, крикнувший на ходу часовому:
— Пропускай, Козин, — то ж батько! С кем это вы, батя?
— С пополнением, — строго ответил Артем. — Веди нас, Петро, прямо до Фомича.
Часовой, в котором легко угадывался сержант-кадровик, отступил, сделав шаг в сторону, и, не спуская с меня и Николая серых пытливых глаз, держал оружие в боевой готовности.
Петро ощупывал нас насмешливыми светло-карими глазами, которые он щурил так же, как и отец, и говорил по-украински:
— А зброю, хлопци, у меня оставьте… Якщо…
Я вынул из-за борта шубы гранату. Петро тут же извлек детонатор и потребовал вывернуть карманы.
— Як ни верим, а давайте проверим, хлопцы!
Пришлось отдать и пистолет. Баранников также нехотя разоружился, вытаскивая из-за пояса металлические «бутылки».
Артем только посмеивался.
— С запасом мои хлопцы, справные, — говорил он сыну.
Разоружив нас, Петро сказал:
— Коняку, батя, у меня покинешь, а с хлопцами — вон в хату пид бляхою.
Втроем мы направились вдоль улицы. Поселок был невелик: десятка два изб, выходящих задами к лесу. Место глухое, кругом снег.
Только тут Артем объявил нам, что Фомич — это не кто иной, как товарищ Куманёк Порфирий Фомич, бывший прокурор, а теперь секретарь подпольного райкома.
— А мой Петро, — добавил он не без гордости, — тоже партейный.
Мы вошли в переднюю комнату, где сидело несколько вооруженных людей. Артем каждого назвал по имени, подал руку. О нас доложили, Артема позвали в светлицу. Вскоре он вернулся, пригласив меня войти.
В просторной комнате за маленьким, накрытым вязаной скатертью столом сидели двое в военном, бритые, при портупеях.
Один был лет тридцати, коренастый, плотный, с овальным, немного бледным лицом. Над угловатым, почти квадратным лбом стоял густой ежик темных волос. Некрупное сухощавое лицо другого было ясно и открыто. Взгляд голубых глаз спокоен.
— Секретарь райкома, — густым баритоном произнес коренастый. — Просим, товарищ капитан, садиться.
Уголки его припухших губ чуть дрогнули, большие глаза потеплели. Другой придвинул стул и звучным тенором, нараспев, будто отвечая кому-то по телефону, выговорил:
— Анисименко, командир отряда.
Он подкупающе улыбнулся, блеснул плотным рядом зубов, на высоком лбу ласточкой взлетели брови.
Я сел у стола. Выдержав паузу, Фомич осторожно спросил:
— Член партии?
— Да, коммунист.
— Вступали в армии? Партстаж?
— На Урале. С 1928 года.
— Очень хорошо. Партбилет с вами?
— Сдан в политотдел. На хранение.
Я назвал номер партийного билета и добавил все остальное, что относилось к делу.
Фомич что-то отметил в записной книжке.
— Откуда прибыли? Кто с вами? Как шли, кого и где знаете на Сумщине?
Я отвечал кратко и точно. Беседа длилась больше часа.
