Несмотря на внешнюю неказистость (одноэтажный кирпичный домик, по цоколь вбитый в сытную больничную землю и романтично увитый кустами мохнатого боярышника), внутри морг оказался запутанным, ледяным и сложным, как мир. Хрипунов побродил по странным закуткам и молчаливым коридорам, несколько раз зачем-то поднялся и спустился по певучим – в несколько ступенек – лесенкам и, наконец, оказался в просторном предбаннике, который выглядел – в отличие от всего прочего – довольно обжитым. Если, конечно, слово «обжитой» вообще уместно в морге. Во всяком случае, здесь был вполне привычный стол с двумя стульями, совершенно нестрашная кушетка и вешалка, на которой мирно соседствовали мужской цивильный пиджак и медицинский халат, не слишком, конечно, чистый, но и не заляпанный ничем, вроде крови христианских младенцев и ошметков их же христианских кишок. Взрослого человека, наверно, именно эти простые человеческие вещи и напугали бы больше всего, но Хрипунов вещей никогда не боялся, впрочем, он и до предбанника особенно по поводу морга не рефлексировал. Подумаешь – морг.
Заканчивался предбанник внушительной жестяной дверью, и, поскольку идти больше было некуда, Хрипунов навалился на эту самую дверь цыплячьим плечом, и она – с легкостью ночного кошмара – отворилась, и там, за дверью, в полутьме, оказался гигантский, за горизонт уходящий, металлический стол, и с этого стола – сияя ТЕМ САМЫМ прелестным стеариновым лицом – прямо навстречу Хрипунову стремительно села девушка. Голая. И совершенно мертвая.
Хрипунов попятился потрясенно, закрываясь рукой, как будто из прозекторской рванулось ему в глаза голодное взлохмаченное пламя, споткнулся о порог и вдруг заорал, натягивая и калеча голосовые связки, страшнее, чем орал от менингита перед своей помойной смертью, но зато впервые за долгие недели разумно и совершенно по-человечески. НЕ ОНА, орал он, НЕ ОНА, НЕ ОНА!!! – пока перепугавшийся дядя Саша не уронил свою упокойницу, которую сам же и посадил на минуточку, чтобы поправить волосы и половчее добраться до черепа (после трепанации скальп аккуратным окровавленным чехлом натягивается на лицо), и не кинулся к Хрипунову, растопырив толстые резиновые пальцы. А тот все орал, закатываясь и тряся головой – НЕ ОНА!!! И это действительно была не она. Просто мертвая девушка. Совсем другая.
Во-первых, через пару дней Хрипунова вчистую выписали из больницы – как заговорившего и не оправдавшего медицинских надежд.
Во-вторых, дядя Саша оказался самым обычным человеком. Лысым, хромым, из морга – но человеком.
В-третьих, Хрипунов наконец понял, что вокруг не так. Люди. Они оказались чудовищно, разнообразно и безрадостно некрасивы. Даже хрипуновская мама. Все. Невозможные уроды. Просто Хрипунов этого раньше не замечал.
Ты можешь задать мне один вопрос о своем будущем. Любой.
Они все зависали на этих словах – почти на несколько минут. Соображали. И всегда – ВСЕ – обдумав и перебрав, как четки, свои убогие желания, просили одно и то же. ВСЕ и ВСЕГДА. Так что Хасану иногда едва хватало терпения дождаться привычной просьбы.
Я хочу увидеть свою смерть.
Хасан утомленно кивал, голос быстренько подкручивал настройки, и следующие несколько минут проходили в священном молчании. Неподвижный Хасан ибн Саббах (колени у подбородка, затылок холодит стена), пыльные световые столбы, тихое стрекотание в воздухе и коленопреклоненный человек, уставивший прямо перед собой выкатившиеся глаза (лоб, усыпанный перловкой ледяного пота, трясущиеся руки, смертный ужас, с которым не справлялось даже жужжащее персидское солнце). Один нервный бедолага так и помер прямо во время сеанса от острой сердечной недостаточности, и последней картинкой, которую он успел увидеть, был он сам, падающий головой в ноги невозмутимого Хасана ибн Саббаха. Когерентность смерти – раздумчиво отметил голос. Неплохое название для романа.
