К семидесяти годам Хасан перестал спать и стареть. Ночами он выходил из своего душного домишки и до рассвета бродил по крепости – угрюмый, истерзанный болью, в накинутом на мосластые плечи толстом халате. Фидаины, терпеливо караулившие на сторожевых башнях чью-нибудь случайную смерть, вздрагивали от беззвучных шагов хозяина, но он никогда не останавливался, чтобы похвалить их за собачью преданность, и все кружил, кружил в сочной сердцевине ароматной персидской ночи, пока не начинали гудеть натруженные за долгую жизнь жилистые колени. Тогда ибн Саббах шел к укромному уступу у самой крепостной стены и медленно садился там на остывающий плоский камень, вытянув ноги и привалившись затылком к несокрушимой кладке, – невидимый для охранников, бессонный, страшный, со сбившейся набок седой, жидковатой бородой. Он сидел так часами, не шевелясь, то коротко задремывая, то с удивлением разглядывая собственные пальцы – сухие, желтые, как будто костяные.
Фидаины изо всех сил – до мучительной рези – выворачивали блестящие глазные яблоки, пытаясь угадать момент, когда Хасан ибн Саббах поднимется наконец из своего укрытия. Но уступ загадочно молчал, как будто и не таил в себе живого человека, и – все давно заметили – даже в самые роскошные и яркие ночи темнота над уступом была какой-то особенно неподвижной и густой, а там, где, по разумению охранников, должна была находиться голова Хасана, вообще НИЧЕГО не было – кроме неощутимо вращающейся непроницаемой пустоты, сквозь которую не просвечивали даже крупные, как раздавленный инжир, аламутские звезды.
Но не то, что говорить – думать об этом было жутко, и потому фидаины испуганно отдергивали глаза от хозяйского логова и начинали с утроенным усердием сканировать окружающую их ночь. Изредка то один, то другой выводил тоскливым гортанным голосом – насир ад-дуниа ва-д-дин! И с соседних башен, ежась и переминаясь босыми ступнями на острой гранитной щебенке, тотчас протяжно откликались – насир ад-дуниа ва-д-дин! защита мира и веры! Щебенка помогала побороть дрему, особенно самую страшную – предутреннюю, ласковую, подбиравшуюся так властно и незаметно, что проштрафившийся охранник, сброшенный со скалы своими же, успевал проснуться лишь за мгновение до того, как голова его сочно раскалывалась о камни…
Когда борода Хасана становилась влажной от ранней росы, он вставал – и, как ни караулили этот момент фидаины, все равно сердца у них прыгали от ужаса – а ибн Саббах, сбросив на камни халат, шел домой – прямой, тощий, в ветхих бумажных штанах и просторной рубахе, и за спиной его наливались языческим, мрачным огнем утренние горы. Спустя пару минут из дома выскакивала его жена (все по привычке называли ее младшей, хотя она уже много лет была единственной – старшая умерла так давно, что Хасан и не помнил даже, как пахли ее волосы), все так же по самые глаза закутанная в хеджаб, подбирала оставленный мужем халат и встряхивала его крепкими морщинистыми руками. И в этот момент крепость – как будто подключенная к гигантской розетке – наконец просыпалась, до краев наполняясь шарканьем, скрипом, перекликами сменяющейся стражи и ароматом закипающей на медленном огне жирной баранины.
В Аламуте всегда было сколько угодно обжигающей, перченой, пахучей, как устье молоденькой девушки, баранины. Для всех. Старец Горы мог себе это позволить. Потому что последние сорок лет был богат, как Бог, и так же всемогущ. Но даже Бог не знал, как Старец Горы устал быть Хасаном ибн Саббахом.
