— Вашу завтрашнюю роль в операции трудно переоценить, настолько она велика, — сказал им Кросс, заметив, что Хьюз при этих словах посмотрел на него с отеческой гордостью. — Они не ожидают специально нас, хотя они к чему-то и готовы в связи с трудностями, которые были у нас с русскими у реки. Но они определенно не ожидают трех человек, которые попытаются захватить их врасплох.
— Захватить их куда? — прозвучал голос одного из полевых командиров, маленького человека в обтрепанной шапке с саблей. Ирания улыбнулась и перевела ему слова Кросса. Он кивнул. — Большой извините.
— Ничего, друг, — кивнул ему Кросс и продолжил: — Даже если они и ожидают чего-то, это будет нашим преимуществом. Когда вы начнете свою провокационную атаку, они подумают, что это настоящий штурм, и у нас появится возможность без особых трудностей проникнуть в пещеры. Одним словом, от вас требуется очень быстро и очень мощно ударить всеми силами по главному входу. Потом, когда сопротивление станет достаточно упорным и затяжным, но не настолько, чтобы вас смели, начинайте отходить. Чем больше террористов вы увлечете за собой, тем лучше для нас. Но не геройствуйте. Помните, ваша задача — отвлечь этих парней, пока мы проскользнем через черный ход, стараясь как можно дольше оставаться незамеченными. Вот и все. У них превосходство в живой силе, в огневой мощи и, возможно, у них есть на чем улететь. Когда вы выманите их, рассредоточьтесь в горах, чтобы ваш отход не превратился в кровавую резню.
— Это неважно, что мы умрем. Или даже если вы умрете. Важно разгромить “Международный Джихад”, — с энтузиазмом произнес дядя Шапур, и его губы скривились в улыбке, обнажив зубы, которые при свете лампы казались желтей, чем на самом деле. — Наши жизни ничто по сравнению с тем благом, которое мы можем совершить.
Эйб посмотрел на дядю Ирании.
— Конечно, — сказал он ему.
Бэбкок и Хьюз решили спать в грузовике, где было их оружие, взрывчатка и все снаряжение. “Тем лучше для них”, — подумал Кросс, прижимая Иранию ближе к себе.
— Это наша последняя ночь.
— И мы сможем заниматься любовью всю эту ночь, — сказал он ей. — Добиться мирового рекорда.
— А завтра ты не сможешь даже ходить, а не то что воевать.
— В шестидесятые годы говорили, — прошептал Кросс, крепко обнимая Иранию: — занимайся любовью, а не войной.
— Почему ты такой легкомысленный? Иногда ты серьезный, а потом вдруг... Я тебя очень люблю, но мы никогда больше не увидим друг друга.
— Может, я легкомысленный, как ты говоришь, именно потому, что ты права. Мы больше не увидимся.
Она, казалось, задумалась на минуту, а потом заговорила так быстро, что слова наслаивались одно на другое:
— Мы можем угнать один из грузовиков и уехать из этой долины...
—...поехать в Афганистан, да? Поменять одну войну на другую? Или может быть отправиться в Туркменскую Республику и сказать, что очень сожалеем о том, что уничтожили бронетранспортеры и убили всех их солдат? Куда, к черту, мы поедем? И как мы после этого будем смотреть друг другу в глаза?
Она спрятала голову у него на груди и чуть слышно прошептала:
— Я знаю. Просто обними меня, Эйб.
Он обнял ее.
Спустя некоторое время он целовал ее, прислушиваясь к звукам ее дыхания. Их пальцы нежно прикасались друг к другу, как бы оставляя отпечатки на всю оставшуюся жизнь. Их тела устремились друг к другу, и когда Кросс, наконец, вошел в нее, они оба делали все возможное, чтобы продлить эти мгновения как можно дольше.
Мухаммед Ибн аль Рака сидел, поджав под себя ноги, на высоком стуле посреди заложников.
Он говорил им:
— Скоро я объявлю свои требования... чтобы Большой Сатана разорвал дипломатические связи с еврейскими оккупантами Палестины, и чтобы евреи были осуждены Организацией Объединенных Наций за преступление против исламских народов. Я буду требовать, чтобы прекратилась военная и интеллектуальная помощь им, а также помощь новыми технологиями, чтобы Большой Сатана увел военные корабли на Кипр. И тогда, — он поднял указательный палец правой руки к несу, — бригады “Международного Джихада” придут из Ливана в эту ослабленную землю и принесут с собой смерть, как огромная туча саранчи, пожирающая все на своем пути. И Большой Сатана нарушит свое обещание и вторгнется в Ливан и будет вынужден спасать жизнь еврейских лакеев. И тогда поднимется весь исламский мир, — он поднял руки над головой, растопырив пальцы. — И смерть посеется на этой земле.
Он соединил ладони над головой, а затем обессиленно опустил руки. Теперь его голос звучал безжизненно:
