Лицо его становилось всё ясней и ясней; наконец, Эрик Юрьевич улыбнулся.
— Жень, прекрати!
— А что я делаю-то?!
— Ты за мной ходишь. И смотришь. И канючишь.
— Я не канючу! Я вообще молчу. Это ты на меня орёшь.
— А что ты так на меня пялишься?
Ксе был зол. Ксе был втройне зол оттого, что чувствовал за собой вину: он не по делу обнадёжил божонка, ляпнув ерунду, и теперь расхлёбывал последствия. Жень больше не надоедал ему уговорами, он даже не слишком привязчиво за шаманом таскался, он просто всё время смотрел на Ксе проникновенным взором, полным невыносимо ясной, певчей, божественной синевы, и мечтательно улыбался.
Выглядело это ужасно.
Шаман надеялся, что все недоразумения разрешатся с возвращением Арьи. Действительно, Дед, приехав, первым делом позвонил ученику и осведомился, как у него дела. Ксе немедля рванул в Москву, ухитрившись оставить подростка на попечении Ансэндара и прихватив с собой злосчастную куртку Санда — местом встречи Дед назначил его квартиру. Санд долго смеялся и отмахивался, потом поставил коньяку, а Арья, слушая сетования Ксе, всё молчал, утопая в глубоком кожаном кресле ученика, смотрел куда-то вскользь, мимо Ксе, и задумчиво пожёвывал губы.
— Я тебе ничего не скажу, — наконец, раскрыл он рот, и холодок потёк по спине Ксе. — Ничего.
— Дед…
— Ничего не скажу, — кряхтя, старый шаман поднялся и, прихрамывая, пошёл к двери. — Закрой за мной, Санд, спасибо, что приветил.
— Дед! — кинулся за ним Ксе. — Что мне делать? Что мне с Женькой делать? А Матьземля…
Дед развернулся и ожёг его пронзительным взглядом чёрных глаз из-под нависших седых бровей. Помолчал.
— Я сказал, — с неожиданной печалью повторил он. — Будет беда — помогу. А наставлений у меня не проси больше.
— Что? — Ксе не поверил своим ушам. — То есть… Дед!!
Он готов был вцепиться в Арью, но Санд положил на плечо тяжкую ладонь и остановил. Арья ушёл, не попрощавшись, провернулся за ним замок, а Ксе всё стоял, глядя на кожаную обивку двери так, словно мог сквозь неё увидеть спину уходящего Деда. Никогда он не чувствовал себя таким беспомощным. Даже перед угрозой смерти Ксе было спокойнее — он знал, что он должен делать и что будет потом. А теперь будто почву выбили из-под ног; для шамана, слушающего стихию Земли, в этих словах крылся особенный смысл.
— Ксе, — тихо сказал Санд.
Шаман обернулся. Собрат, высокий плечистый мужик, смотрел на него с грустью.
— Он не это имел в виду, — проговорил Санд. — Он хотел сказать, что ты больше не салага. Не ученик. И всё решаешь теперь сам.
— Хоть посоветовал бы!.. — почти простонал Ксе.
— А ты бы совет-то от него услышал? — невесело усмехнулся Санд. — Или всё-таки приказ?
Ксе понурился: Санд был прав. Он действительно собирался поступить по слову Арьи, просто потому, что доверял разуму Деда куда больше, чем собственному. Он так привык, и даже в мыслях не хотелось подвергать сказанное Дедом сомнению.
Но время шло, наступала зрелость; учитель не собирался вечно держать учеников при себе. Ксе мог гордиться — из своей группы он первым достиг статуса полноценного шамана, хоть и нелёгким оказался путь. Теперь Ксе имел право брать собственных учеников. Он подумал об этом и горько усмехнулся. К нему уже привязался один психованный подросток, за которого шаман нёс ответственность… только подросток этот спал и видел Ксе своим верховным жрецом.
Жень зорко оглядел бревенчатый коридор и закрыл дверь на задвижку. Ему не должны были помешать: стфари, как положено людям, от века работавшим на земле, с наступлением тёмного времени суток неизменно отправлялись на боковую, а он был, во-первых, бог, а во-вторых, дитя бессонной Москвы, и предпочитал другой график. Некстати появиться мог только Ансэндар, но он коротал вечер в беседе со своим Менгрой; Жень ему почти завидовал.
Почти — потому что папка не уважал завистников.
И потому что Жень был твёрдо намерен добиться поставленной цели.
Он повернулся к двери спиной и оглядел комнату. Мебели у стфари практически не было, это Женю нравилось — просторно — а яркие лоскутные ковры приятно грели босые ноги.
Ковёр-то божонка и беспокоил. Папка предупреждал, что в первый раз может быть очень тяжело, настолько тяжело, что кожа не сомкнётся и пойдёт кровь, а ведь он не предполагал, что Женя в этот момент не будет поддерживать культ. Клятый ковёр придерживали колышки, вбитые в пазы у стен, а в двух местах прижимали громадные сундуки, и убирать его значило здорово нашуметь. Кто-нибудь проснётся, явится, и выйдет нехорошо… «Ну и хрен с ним, с ковром», — подумал Жень, тяжко вздохнув.
И решительно стянул майку.
