– Если принцесса желает умереть дома, где бы он ни был, тебе следует, не теряя времени, доставить ее туда.
Я вздрогнул:
– Она так скоро умрет?
– Scirrhus уже разъела брыжейки, плоть и кожу. Теперь это открытая уродливая апостема, не сомневаюсь, что совсем скоро она превратится в смертельную karkínos[255].
– Принцесса испытывает боли?
– Уверяет, что нет. Но она лжет. А если даже еще и нет, то ее муки скоро начнутся. Ты сказал, что привез с собой мандрагору. Если хочешь, я велю здешним поварам потихоньку добавлять ее в пищу, так что принцесса ни о чем не узнает.
Я уныло кивнул и приказал стоявшему рядом воину пойти и принести мне пакет с лекарством.
– Неужели ничего больше нельзя сделать?
Старый Алектор посмотрел вдаль и поскреб свою бороду, а затем все-таки ответил, но как-то туманно, словно размышляя вслух:
– Было время, когда мы верили, что наряду с богами существуют и могущественные богини. В те дни даже смертные женщины считались равными мужчинам. Затем пришли христианские священники, которые проповедовали, что женщины стоят ниже, чем мужчины. В результате женщины сделались такими же бесправными, как рабыни.
– Поистине так, – ответил я, ломая голову над тем, к чему это лекарь клонит. – И что из того?
– Даже красивая и разумная принцесса в наши дни всего лишь украшение, безделушка. В лучшем случае ей суждено стать покорной и заботливой женой какого-нибудь принца. Женщинам не дано совершать поступков. Вот и твоя принцесса Амаламена, к примеру… если бы ей предстояло прожить долгую жизнь, что она делала бы с ней?
Я все еще не мог понять, почему мы все это обсуждаем, но решил, что также могу пофилософствовать.
– Огонь тоже не совершает никаких поступков, – сказал я, – он просто гаснет сам по себе, возможно испытывая при этом мучительную боль. Но в то же время, когда огонь горит, он дарует благословенные свет и тепло.
Алектор кислым тоном пробормотал:
– Не очень-то вспоминают об этом пламени, когда оно погасло.
– Прости меня, почтенный Алектор, – сказал я наконец. – Почему ты говоришь загадками?
– Не знаю, какое дело привело тебя сюда, молодой Presbeutés, но принцесса, похоже, страстно желает, чтобы ты добился успеха. Предлагаю тебе – и это единственное, что я в данном случае могу прописать и предложить: следует привлечь ее и дать ей возможность помочь тебе достичь успеха в этой миссии. В отличие от большинства женщин на этой земле, она хоть что-то сделает – что-то за свою короткую жизнь, – чтобы вспоминать об этом и лелеять воспоминание целую вечность после смерти. Мне больше нечего сказать. Я отнесу мандрагору на кухню и дам поварам подробные наставления. Пусть Тюхе улыбнется тебе и твоей принцессе.
Приняв, как я надеялся, жизнерадостный вид, я отправился в триклиниум, чтобы присоединиться к принцессе за трапезой. Она уже грациозно растянулась на кушетке и была полностью поглощена едой – а может, это было чистым притворством, чтобы успокоить меня; хорошо одетый слуга возвышался позади нее, очевидно объясняя принцессе, что за многочисленные незнакомые блюда стоят на столе. Когда я развалился на кушетке, стоявшей под прямым углом к ее собственной, Амаламена произнесла так же радостно, как девчонка, которая впервые сбежала из дома:
– Вот, Торн, попробуй! Это называется болотной бараниной – мясо овцы, которую всю жизнь откармливали морскими водорослями. Чрезвычайно нежная. А подливку сделали из красных водорослей. Акх, посмотри сюда. На каждом кусочке хлеба вытеснена буква З, инициал императора Зенона.
– Наверное, чтобы мы не забыли, кого следует благодарить за еду?
– Учитывая, что хлеб обычно самая простая еда на столе, я нахожу, что это весьма изысканное украшение. Я спросила Сеуфеса, как это делают. – Она показала на слугу, который стоял за ее кушеткой. – Он говорит, что пекарь просто прижимает тесто для хлеба специальной доской с резьбой, прежде чем ставить его в печь. Акх, а ты заметил удивительные картины, что изображены на драпировках повсюду в этом доме? Сеуфес говорит, что их делают точно так же – наносят отпечаток при помощи деревянных досок с замысловатой резьбой: сперва опускают их в разноцветные краски, а затем осторожно прижимают к ткани, одну за другой…
Я терпеливо улыбался, слушая ее возбужденные объяснения, а когда она наконец замолчала, мимоходом спросил Сеуфеса:
– Ты слуга или раб? У твоей должности есть название?
– Я не слуга и не раб, presbeutés, – произнес он довольно чопорно. – Я – diermeneutés, придворный переводчик. Я говорю на всех европейских языках и на нескольких азиатских. Я буду переводить для тебя, presbeutés, когда ты получишь аудиенцию у басилевса Зенона.
Я поблагодарил его:
– Eúkharistô[256], Cеуфес, но это не обязательно. Я освобождаю тебя от твоих обязанностей.
Он выглядел потрясенным и оскорбленным.
– Но я должен присутствовать на аудиенции. Вы же варвары!
– Не спорю. Но разве ты сумеешь сделать меня не таким варваром?
– Ну… ну… знаешь, кого считают варваром? Того, кто не говорит по-гречески.
