Специализированное место отдыха и реабилитации для лиц, подвергшихся насилию. Заведение, доступное только очень обеспеченным людям, которые пытались жить дальше.
Мама сказала, что за всё платят Н’Ери и обсуждению это не подлежало. Я и не собиралась спорить, мне надо было видеть Ника, посмотреть ему в глаза, спросить обо всём.
Но сложно разговаривать с тем, кто сейчас находился в тюрьме по целому десятку обвинений. Это то немногое, что мне удалось выяснить у мамы. Всё остальное было покрыто мраком.
— Ты должна отдыхать, набираться сил и по возможности забыть о произошедшем. По крайней мере, пока не выздоровеешь окончательно.
Не получалось.
Сложно забыть, когда каждую ночь во сне слышишь звук захлёбывающегося от крови Морозова, как просыпаешься с криком на губах.
Еще этот психолог. Невысокая полная женщина с безмятежным выражением на лице и ласковой улыбкой. Моя личная подушка для слёз. По крайней мере, именно так Галина Горох себя охарактеризовала. Правда за эти дни я ни разу не плакала у неё на плече и в разговорах мы не слишком далеко продвинулись.
Я хотела всё забыть, а не анализировать и обсуждать.
Да, я знала, что в произошедшем нет моей вины. Что изменить ничего нельзя и надо жить дальше, ведь самого страшного не случилось.
Но в моих мозгах не надо было копаться. И улыбка Горох меня бесила, и манера поведения, и игра в лучшую понимающую подругу.
Ничего она не понимала. Не могла понять.
Сжав подоконник, я прислонилась лбом к стеклу, чувствуя его прохладу.
Сегодня утром у меня взяли кровь. Обещали зайти и рассказать, как только будут известны результаты. Мне было больно только от одной мысли о том, что они будут отрицательными.
Второе, что интересовало меня после того, как я очнулась, был вопрос о ребёнке.
— Вы беременны? — быстро переспросила врач, стоя надо мной.
— Вика! — мама потрясённо схватилась за сердце, еще больше побледнев.
— Да… то есть, я не знаю.
— Какой срок?
— Не знаю три или четыре, — запнувшись, ответила я.
Лицо болело, кожа щипала, и я чувствовала отёк. Зеркало мне не давали, но поймав взгляд мамы, я понимала, что ничего хорошего в отражении бы не увидела.
— Недели? — деловито уточнила доктор, делая пометки в блокноте.
— Дня, — еще тише ответила ей.
Писать она перестала.
— Что?
— Мой жених хищник, вот он и сказал о беременности.
Женщина задумчиво кивнула.
— Понятно. В любом случае, я сказать вам пока ничего не могу. Срок слишком маленький, эмбрион еще даже не прикрепился к матке, если вообще прикрепился. Анализ крови на уровень ХГЧ мы с вами сможем сделать лишь через пару дней. И то он будет не совсем достоверным.
— Понимаю.
… И вот сегодня я всё узнаю.
— Виктория? — дверь за моей спиной открылась и на пороге появилась психолог. — Как ваше самочувствие?
Я медленно повернулась, опираясь бёдрами и руками о подоконник.
— Хорошо, спасибо.
— С вами хочет поговорить следователь из полиции. Своё разрешение, как ваша наблюдающая, я дала, но ваша мать возражает, считая, что вы еще слишком слабы и не пришли в себя до конца. В любом случае конечное решение за вами.
— Я хочу с ним поговорить, — уверенно ответила ей.
— Хорошо. Я провожу его, — кивнула женщина и уже собиралась уходить, как неожиданно остановилась и произнесла, обернувшись. — Виктория? Там ваши анализы готовы… Мне очень жаль. Если вы хотите поговорить или отменить встречу?…
— Нет, — с трудом выдавила я, отлично понимая, о чём она не стала говорить вслух. — Не хочу… Мне просто надо… пару минут.
«Целая жизнь, чтобы смириться с потерей».
— Вам не стоит держать всё это в себе. Необходимо выговориться, поделиться болью.
Если бы всё было так просто. Рассказать и успокоиться.
— И что это изменит? Вернёт мне ребёнка? Уничтожит воспоминания, которые не дают мне спать по ночам? Или вернёт Ника? Что мне даст этот разговор? — спрашивала у неё, не замечая, как из глаз медленно, одна за одной стекают крупные слезинки.
— Вы можете накричать на меня, поделиться болью.
— Не могу. Это бессмысленно. Ничего не поменяется.
— Вы сильная женщина, Виктория, — вздохнула она. — Даже слишком сильная. Но показать слабость не позорно. Всем нам нужна поддержка в тяжелые времена.
— Вы не знаете меня, — отчеканила я, стирая слёзы, шмыгнула носом и еще сильнее задрала подбородок. — Вы же шли за полицейским? Я готова с ним разговаривать.
— Хорошо.
Стоило двери закрыться, как я неровным шагом дошла до кровати и села, спрятав лицо в ладонях.
Я потеряла всё. Без преувеличения. Морозов отнял у меня всё, что только можно было: любимого мужчину, ребёнка, душевное равновесие. Сломал, растоптал, уничтожил, оставив пустую оболочку. Психолог сказала, что надо поделиться, выплеснуть всю боль. А не было ничего. Меня не было.
Снова скрипнула дверь, но я даже не дёрнулась.
Раздались осторожные шаги, кровать прогнулась под чужим весом, и мама аккуратно меня обняла, прижимая к себе.
— Тебе уже сказали, — едва слышно произнесла она.
— Да, — не убирая рук от лица, глухо ответила ей.
— Это ведь еще не точно. Через неделю можно будет сделать УЗИ, которое точно всё расскажет.
— Не хочу. Это не ошибка. Я знала… чувствовала.
