– Видите ли,– начала Дагурова, демонстрируя номер журнала с вырванной Флейтой страницей,– человек, которого мы проверяем, страдает потерей памяти…
– Амнезия?
– Вот именно. Его очень взволновала именно эта страница, а по какой причине – он объяснить не может. Мы, как вы понимаете, тем более.
Клара Сергеевна взяла журнал, внимательно полистала его, пробежала глазами вырванную страницу.
– Да, материал тут подготовлен нашим отделом,– подтвердила она.– Он мне знаком. Но через мои руки столько проходит! Может, вас интересуют эти заметки в том виде, в каком представлены авторами? Пока они доходят до верстки, иной раз остается десятая часть.
– Это было бы хорошо,– согласилась Ольга Арчиловна.– Но…
– Вы просмотрите заметки, а потом, если будут вопросы, пойдем дальше,– мягко остановила Дагурову замзавотделом.
Она пригласила к себе одного из сотрудников и попросила разыскать подлинники статей и заметок, интересующих следователя. Непрестанно звонил телефон, в комнату то и дело заглядывали люди.
Тот самый сотрудник отдела вскоре принес напечатанные на машинке рукописи. Действительно, они были исчерканы и сильно сокращены. Редактор поработал. Дагурова подробно ознакомилась с каждой рукописью, пытаясь найти что-нибудь интересное для себя из того, что не пошло в номер. Но увы! Дагурова начала отчаиваться. Ей вдруг показалось, что затея обратиться в «Огонек» – пустая трата времени, своего и сотрудников редакции… И все-таки она решила не отступать.
Измучив своих собеседников, Дагурова наконец встретилась с журналистом лет тридцати пяти, внимательным и терпеливым, как врач.
– Валентина Фарботько,– рассказывал он о юной скрипачке, победившей на международном конкурсе,– из Львова. Учится в Киевской консерватории. Я слушал ее. Наше будущее… А это Владлен Пясецкий. Окончил Московскую консерваторию. Из семьи известного музыканта… Отец – прекрасный пианист Был.– Пояснил журналист.
– Почему был? – спросила Дагурова.
– Я подробностей не знаю. То ли инфаркт, то ли покончил с собой…
– Давно это случилось? – насторожилась следователь.
– Года два назад.
– Узнать можно?
– Попробую,– кивнул журналист.– Попытаюсь найти одного искусствоведа.– Он стал рыться в записной книжке.– Иногда пишет для нас. Кажется, хорошо знаком с Пясецким…
Журналист связался с искусствоведом и разговаривал с ним долго, обсудив сначала последний концерт, и лишь затем перешел к интересующему следователя вопросу.
– Что-то непонятное,– сказал он, положив трубку.– Отец Владлена, Геннадий Пясецкий, переиграл руку. Это было года четыре назад. Конечно, для музыканта – почти катастрофа…
При слове «катастрофа» Ольга Арчиловна напряглась.
– Стал пить, потом исчез. Куда, зачем – семья ничего не знает. Считают, покончил с собой…
– Как?– вырвалось у Дагуровой.
– Может быть, утонул. У него, кажется, была такая попытка.
– Вы его знали в лицо? – волнуясь, спросила следователь.
– Бывал на концертах, но лично, к сожалению, нас не знакомили.
Дагурова достала фотографию Флейты, сделанную в Шамаюнском РОВДе.
– Вы знаете,– поднял на нее удивленный взгляд журналист,– кажется, это он…
…Ольга Арчиловна схватила такси, ехать автобусом у нее не хватило терпения. Правда, таксист недовольно буркнул что-то вроде «здесь два шага», когда она назвала адрес. Но она не обратила внимания. Голова работала лихорадочно. В свое везение Дагурова пока что поверить до конца не могла, но все же в душе начинала ликовать.
«Конечно, вот что взволновало Флейту! Фотография сына! Но как пианист попал в тайгу за тысячи километров от Москвы? И почему не смог объяснить, что в журнале помещен портрет сына? Может, не хотел? Или это загадка нашей психики? Подсознание вспомнило, а сознание нет».
И в памяти Дагуровой возникли руки Флейты – узкие, гибкие кисти, длинные пальцы музыканта… Как она сразу не могла догадаться?
«Но догадаться, наверное, не смог бы никто,– утешила она себя.– Он был так грязен и запущен…»
– Приехали,– неожиданно подрулил к тротуару водитель.
– Да? – удивилась Ольга Арчиловна.
Ехали они и в самом деле не больше пяти минут.
Поднимаясь по широкой овальной лестнице на второй этаж старинного дома выщербленными тысячами ног мраморными ступенями, Дагурова внутренне готовилась к встрече с родственниками Флейты и не знала, как себя повести.
Открыл ей сын Флейты, Владлен. И она вдруг сразу обнаружила в нем сходство с отцом. Неуловимое, едва заметное. Сын!
– Вам кого? – не удивился Пясецкий-младший, застыв на пороге с полуулыбкой на лице.
«Наверное, принял за очередную поклонницу его таланта»,– решила Ольга Арчиловна.
– Понимаете, я приехала издалека… Я следователь. С Дальнего Востока…
– Следователь? – недоуменно переспросил скрипач.– А, собственно, почему к нам? Вы не ошиблись?
– Нет, Владлен Геннадиевич,– сказала Дагурова.– И разговор у нас предстоит долгий. И трудный.
– Пожалуйста, заходите.– Владлен растерянно оглядывался, даже осмотрел лестничную площадку, нет ли там еще кого.
