В коридоре со стены глянул на Дагурову… Флейта. Он самый. Во фраке. Рубашка с высоким жестким воротничком с отогнутыми концами. Белая бабочка. У него было одухотворенное лицо. Спокойное и значительное.
Афиша извещала о концерте, на котором Пясецкий-старший исполнял Шуберта, Моцарта, Бетховена и Брамса.
Весь просторный коридор был завешан афишами пианиста. И лишь одна – сын-скрипача.
– Я по поводу вашего отца, Геннадия Вавиловича Пясецкого,– сказала Дагурова.
– Да-да,– машинально откликнулся молодой музыкант.– Геннадия Вавиловича Пясецкого… Мы писали заявления, искали… А мамы нет… Да вы проходите.
Владлен суетливо провел Дагурову в необъятных размеров гостиную, заставленную старинной мебелью.
В углу комнаты красовался раскрытый кабинетный рояль фирмы «Стейнвей и сыновья». Рядом с ним – пюпитр с нотами. На столе, покрытом тяжелой плюшевой скатертью, лежали скрипка и смычок.
И только потом Ольга Арчиловна заметила невысокую женщину в длинном бордовом платье, курившую у окна.
– Простите, Мария Львовна,– сказал ей Пясецкий.– Мы сегодня закончим.– Он повернулся к следователю:– Мария Львовна – концертмейстер… Извините, присаживайтесь…
Он пошел в прихожую провожать концертмейстера, а Дагурова присела на широкий диван, застеленный ковром. Владлен вернулся, присел рядом, глядя внимательно на Ольгу Арчиловну. И взгляд был тревожный.
– Ваш отец жив,– сказала Дагурова.
– Как? – с испугом воскликнул Владлен, вскакивая с дивана.– Не может быть! Это правда?
– Правда,– кивнула Ольга Арчиловна. И испугалась сама: сын даже не мог себе представить, что она знала о его отце. И как сообщить ему о той сложной ситуации, в которой оказалась она сама?
Трудно было предположить, как воспримет семья эту самую правду.
– Да вы успокойтесь,– попросила Дагурова.
У Владлена побледнело лицо, затем покрылось алыми пятнами.
– Где он, что с ним?– волнуясь, спросил он.
– Я же сказала: очень далеко отсюда,– стараясь быть спокойной, сказала Дагурова.– Сейчас он в больнице.
– Серьезно болен?
– Серьезно, не скрою. Вы мужчина. Постарайтесь выслушать все мужественно…
– Главное – жив! Понимаете, жив отец, жив! – Владлен не выдержал, опять вскочил с дивана, быстрым шагом обошел комнату, зачем-то расстегивая верхние пуговицы белой рубашки, словно ему не хватало воздуха.– Мы вылечим. У нас столько знакомых врачей… Профессора…
Дагуровой показалось, что уговаривает он себя, а не ее.
– У вашего отца плохо с памятью,– сказала Дагурова.– Прошлое совсем забыл.
– Забыл? – удивленно приостановился Владлен.– Папа никогда не жаловался. Потом, у него профессиональная память. Музыкант! В голове столько клавиров, партитур… Я должен ехать к нему, понимаете, должен! Недаром мама верила, что он жив… Она на даче.
Он, видимо, только теперь, после первого всплеска надежды и радости, начал соображать, что с отцом дело обстоит очень серьезно. В его голове, наверное, стало проясняться: пришел не кто-нибудь, а следователь. Логика постепенно взяла верх над эмоциями.
– Вы… Извините, пожалуйста, но это как гром среди ясного неба… Мы ведь уже почти примирились, что папы нет в живых,– сказал он скорбно.– Прошу вас, не скрывайте… Почему вы сообщаете мне? Нам в милиции сказали: станет что-нибудь известно, тут же позвоним…
– Я пока не могу рассказать всего, Владлен Геннадиевич,– произнесла Дагурова как можно убедительнее и мягче.– И прошу: не расспрашивайте.
– Хорошо,– покорно согласился молодой человек.
– А теперь расскажите об отце. Что случилось с ним? Когда и при каких обстоятельствах он исчез?
Владлен прикрыл глаза ладонью. Рука у него была точь-в-точь как у Флейты, каждая прожилка видна.
– Он поехал на гастроли за рубеж… Очень сложная программа. Дебюсси, Гершвин, Бриттен… Несколько новое для него. Он очень много играл, перегрузился. Дал концерты в Брюсселе. И вдруг возвращается. А были еще запланированы Лондон и Париж… Переиграл руку… Вы представляете, что это такое? – Ольга Арчиловна молча кивнула.– Отец обратился к медикам. Его на полгода отстранили от рояля,– продолжал Пясецкий-младший.– Произошел нервный срыв. Он вообще до этого слишком перенапрягался. Я даже думаю, с рукой было чисто психологически… Представляете, потом он стал пить. Это папа, который всю жизнь питал отвращение к спиртному… Мама, друзья уговаривали отца заняться только педагогической деятельностью. Отец решил, что настал конец его творческой жизни… Знаете, он всегда и во всем отличался истовостью. В своем отчаянии тоже. Мы больше всего опасались, что свою трагедию он переживал молча. Держал в душе… Ушел из консерватории, по вечерам стал где-то пропадать. Приходил выпивши и всегда мрачный… Побывал в вытрезвителе. Его видели в подъездах с теми, что на троих. Дома скандалы… Мама как-то не выдержала, сказала: «Не позорься и нас не позорь…» Он ответил, чтобы мы не волновались, позора не будет.– Владлен снова прикрыл глаза рукой, как будто погрузился в те страшные для него воспоминания.– Москва-река, говорит, скроет все несчастье…
Пясецкий-младший замолчал.
– Когда это было? – осторожно спросила Дагурова.
– Года два с половиной назад.
