– Вот ваш институт получил для Авдонина разрешение на отстрел соболя в Кедровом…– снова вернулась непосредственно к делу следователь.
– Верно,– подтвердил завкафедрой.– За три года, насколько я помню, одиннадцать соболей. Мы представили отчет в Главохоту.
– Я читала… А сами шкурки?
– Авдонин их привез. Для исследования. Если вас интересуют документы…
– Потом займемся. Значит, они попали в институт?
– Будьте в этом уверены,– сказал Багдасаров.– И их использовали по назначению.
– Роберт Саркисович, допустим, какой-нибудь ваш сотрудник поехал в командировку с целью отстрелять зверей… Они сами охотятся?
– Кто как умеет. Но часто обращаются за помощью к лесникам, егерям.
– А Авдонин?
– Авдонин?– удивился Роберт Саркисович.– У него охотничий билет. Член общества охотников. В этом деле он – дай бог! Ас! Любого промысловика за пояс заткнет. И стреляет отлично, и капканами…
– Откуда? – невольно вырвалось у следователя.
– После института Эдгар Евгеньевич несколько лет подряжался промысловиком в зверопромхозы. Очень хорошо зарабатывал… Одно время был даже чемпионом по охотничьим видам спорта,– рассказывал Багдасаров.– О нем писали в газетах, печатали портреты в журналах.
А у Дагуровой возникли в памяти последние беседы с капитаном милиции Резвых, который по ее заданию расспрашивал кедровских лесников об Авдонине. Все, как один, утверждали, что московский ученый – охотник аховый и потому всегда обращался к ним с просьбой отстрелять или отловить нужных ему для работы в институте зверей.
«Да, эта ложь другой категории, нежели об отце-адмирале,– думала следователь.– По логике, Авдонин должен был, наоборот, показать работникам заповедника свое умение. Он ведь любил поражать людей обаянием, щедростью, знаниями…»
– А собака у него какая! – продолжал завкафедрой.
– Да, пес первоклассный,– подтвердила Дагурова, вспомнив Султана.– И ружье превосходное.
– Видите,– сказал Багдасаров,– ему незачем было кого-то просить, если, конечно, время позволяло походить самому с ружьем и собакой, хотя зимой собаке снег мешает. Чаще капканами пользуется… Но пару соболей застрелить, безусловно, мог…
– Мог,– согласилась следователь и машинально повторила: – Незачем было кого-то просить…
«И все-таки он просил»,– билась у нее в голове мысль. Она обкатывала ее со всех сторон, когда прощалась с заведующим кафедрой, когда ехала в Московскую городскую прокуратуру, чтобы получить санкцию на обыск в квартире Авдонина.
Первое, что пришло на ум: а вдруг Эдгар Евгеньевич уже успел потерять охотничий навык? Как музыкант, бросивший играть и потом снова вернувшийся к своему делу. Такое объяснение было возможно, но маловероятно. Второе: заигрывал с кедровскими лесниками. Но тогда возникал вопрос: с какой целью? И убедительного ответа Дагурова на него не находила.
Третий – самый тревожный вариант: Авдонину зачем-то нужно было, чтобы его считали плохим добытчиком…
Прокурор, выслушав доводы Ольги Арчиловны, дал санкцию на обыск. Дагурова отправилась искать дом Авдонина. Нашла быстро. Поставила в известность коменданта о предстоящем обыске: мало ли что, вдруг соседи всполошатся. Комендант помог следователю подобрать двух понятых – пожилую женщину-пенсионерку и молодого парня-слесаря.
Авдонин занимал двухкомнатную квартиру в роскошном кооперативном доме. Просторный холл, комнаты большие, раздельные. Одна служила ему, видимо, кабинетом. Стеллажи с книгами, письменный стол, диван, красочный ковер. А на стене шкура белого медведя. Было прибрано. Наверное, дело рук Аллы Петровны, матери Авдонина.
В глаза следователю сразу бросилась цветная фотография Леонеллы Велижанской. Она стояла на столе в металлической рамке. А в палехской шкатулке лежало несколько визитных карточек. На иностранных языках. Дагурова попыталась разобрать. Какой-то представитель лондонской фирмы по продаже и закупке пушнины «Ариович и Джекоб», господин из аналогичной голландской фирмы ХАБ НВ.
Тут же лежало несколько писем. Среди них Ольга Арчиловна отметила конверт с обратным адресом: «Шамаюнский район, заповедник Кедровый. Гай Ф. Л.». Было письмо и от Сократова. Дагурова решила изъять корреспонденцию Авдонина. Больше в этой комнате ничего примечательного не было.
Вторая комната, с золотистыми обоями, была обставлена очень уютно и располагала к интиму. Во весь пол красный ворсистый ковер, широкая тахта, покрытая шелковым покрывалом. Тут же журнальный столик с двумя низкими креслами под торшером.
В комнате еще стояли холодильник-бар и горка, уставленная рюмочками, бокалами и бутылками с иностранными напитками.
На баре внушительная стопка журналов с фривольными фотографиями полу– и совсем обнаженных девиц. Разглядывая снимки, слесарь-понятой многозначительно хмыкал.
