Хищное утро (СИ) полностью

— Не знаю: там всё было путаное, абстрактное. Я тоже могу нарисовать чёрную кляксу и сказать, что будущее выглядит именно так.

И мы говорили о будущем и том, на что оно похоже, пока я не забыла совсем и про механическую кисть в своей руке, и про зеркальную серьгу.

Тот рисунок вышел не слишком хорош: Ёши, недовольно скривившись, убрал его в папку, работами в которой он, по собственному выражению, «не гордился». Потом я попросила его рассказать об отражениях, и он наконец-то сдался, показал мне и фигурки, и рисунки к ним, и старую книгу, из которых он их взял; у многих из отражений здесь даже не было имён.

— Эдмонд Уард? Но ведь это он описал классический набор.

Ёши пожал плечами:

— Ну, его жизнь на этом не закончилась.

Эдмонд был едва ли не единственным заметным мыслителем среди в остальном практичных Уардов; он занимался личностной нумерологией и оккультной систематикой, и именно вслед за ним на островах стало популярно узнавать отражения. Он нанял художника и опубликовал книгу с двадцатью шестью рисунками, которые теперь считаются классическими: в них архетипичные изображения обогащены символами, и двенадцать звёзд в венце Королевы означают небесные знаки, которые управляют циклами, а рыба в аквариуме Учёного — превращение условного в вещественное.

Много позже, на закате своей жизни, Эдмонд нашёл другого художника и затеял новую книгу: про энергии и преломление света, про предназначение и земное стремление, про светлую и тёмную стороны. Этот труд остался незаконченным, а сами отражения считались неклассическими и относились теперь к чернокнижию.

Рисунки в книге были похожи на витражи — чудные, возвышенные и царственные в своём великолепии. Человек с птицей, которого я увидела в зеркале, не был здесь никак описан.

— Мне не нравятся расчёты, — просто сказал Ёши, разворачивая объёмную таблицу со взаимоотношениями символов. — Это как-то… мелко. Мне насчитали Всадника и Хранителя, но если говорить откровенно…

Хранителя ещё можно было как-то объяснить: хоть бы и тем, что Ёши остался среди Се последним и выбирал путь, который не даст его Роду кануть в забвение. А Всадников по дневному отражению описывали как людей резких, порывистых, склонных к силовым решениям и умеющих вести за собой людей. Это было не очень-то похоже на Ёши.

— А тень? — вдруг загорелась я. — Что у тебя в тени?

— Судья, — рассеянно ответил Ёши.

Я сбегала к себе в кабинет и притащила обратно в гостиную весь четырёхтомник Уго Маркелавы. Пролистала, откашлялась и зачитала с выражением:

— Паладин истины и справедливости; отстаивает верное даже вопреки собственным интересам; склонен(-на) растворяться в выбранном деле… Так почитать, твою посмертную маску можно будет вывесить в церкви!

— Вот спасибо, — фыркнул Ёши и засмеялся. — Люди сложнее отражений, Пенелопа. Это твои слова!

Я посмотрела на него с укоризной и продолжила читать:

— …часто личность с глубоким внутренним конфликтом; с трудом определяется с целями; среди обладателей отражений высок процент детской смертности.

Ёши потёр пальцами переносицу и покачал головой. Я полистала ещё немного — и закрыла книгу: описания Уго были с одной стороны до странного конкретными, и при том подходили как будто решительно всем.

Это не помешало мне, конечно, долго рассуждать о природе отражений и нумерологии, — в ответ на что Ёши, то ли заскучав, то ли слегка обидевшись на некомплиментарное описание, мазнул меня чернилами по носу.

Потом целовались, конечно, и измазались в них оба. Мы как-то нашли вдруг приятным целоваться с открытыми глазами, вглядываясь друг в друга и ловя мельчайшие выражения, мелькающие на дне зрачка; в этом было что-то ужасно интимное и при этом странно-нежное и очень чистое.

— Я люблю смотреть на тебя, — выдохнул Ёши мне в лицо.

И я ответила ему как-то очень просто:

— Я люблю тебя.

По правде, я не знаю, можно ли было уже считать моё чувство любовью, — для любви не придумали стройного комплексного определения по тем же причинам, по каким математики затрудняются объяснить, что такое число. Мне было легко с Ёши, легко и хорошо, как никогда толком не бывало раньше.

Я приняла без сомнений, что он видит меня под любым, даже самым толстым, слоем придуманных лиц; и если продолжает смотреть — значит, должно быть, ему нравится увиденное? Это была пьянящая, освобождающая мысль, и возможность не стараться и не казаться кем-то другим ударила в голову креплёным вином.

— Я люблю тебя, — отозвался Ёши.

И я услышала, конечно, заминку, но предпочла её не заметить.

Мне не нужны были его признания, и даже его чувства — не особенно; это было про меня и для меня, и я чувствовала себя удачливой преступницей, укравшей у страшного, тёмного времени несколько счастливых мгновений.