Металлическое перо резало руку. Я с усилием разжала пальцы и всё-таки взяла чай.
— Он говорил о единстве, — наконец, выдавила я.
Хроники мало что сохранили о жизни Амриса Нгье. Он не оставил потомков, и его достойный Род — о котором никто не знал ни до, ни после самого Амриса, — закончился вместе с ним; не имея власти продолжиться в потомках, Амрис продолжился в своих учениках.
Их было немного — тех, кто рискнул покинуть острова в те старые страшные времена. Они впитали в себя его идеи о новом мире, читали его гримуары и продолжили его дело.
Амрис Нгье страстно верил, что сознание властвует над сутью, и мечтал построить чудесный город, в котором все будут равны и свободны: колдуны и волки, рыбы и дети Луны. Он объездил все Земли, пока не нашёл лучшую из всех возможных точек — треугольник в долине реки, очерченный с одной стороны побережьем колдовского мира, с другой Лесом, а с третьей горами, в которые взобрались сияющие друзы лунных; а внизу, под ногами, спала благословенная Бездна, и её шёпот обещал ему будущее и справедливость. Амрис сроднился с меандрами Змеицы и видел в них знаки. Он изучил старые летописи, колдовские и двоедушнецкие, о создании колдовских островов, и придумал свой ритуал.
— Он был запретный, конечно, — легко признал Хавье. — Двоедушники боятся дикой магии куда меньше, чем Крысиного Короля.
Мы станем едины, говорил Амрис Нгье и заложил под своим университетом залы для дикой магии и Свободный Торг. Этот мир станет вольным и правильным, повторял Амрис Нгье, создавая порядки нового города. Так и должно быть: здесь двоедушники не оборачиваются в людных местах, не обнюхивают каждого встречного и не метят заборы; дети луны не ходят голые, не бросают тела пустыми и не летают над городом; колдуны не пускают кровь на улице, молчат об увиденном завтра и не ходят в чужие сны.
Разве жаль ради этого крови?
Амриса Нгье убили за ересь, а ученики его на долгие годы расселились кто куда, пока самые упрямые из них отстаивали свободный университет и городок Огиц, который разгневанные волки пытались сравнять с землёй. И, когда последователи Нгье вновь собрались вместе, они дали большое кровное обязательства, от имени своего и имени всего своего Рода.
— Сколько уже было трансмутаций?
— Точно не известно, — уклончиво ответил Хавье. Взгляд его был цепким и немного печальным. — Первый ритуал провели почти восемьдесят лет назад, когда Тибор был ещё молод, но после неудачи…
Наверное, ещё очень долго чернокнижники встречались бы только для игры в покер, обмена старыми книгами и разговоров о вечном. Но чем глубже уходили острова в разруху и безнадёжность, чем громче делались слухи о войне, чем больше из старинных искусств называли запретными, — тем тоньше становилась грань между трансмутацией, способной сотрясти мир, и сочинённым на ходу заклинанием.
— Это наша земля, — заговорили в самых разных кругах.
— Мохнатые не должны…
— Почему мы слушаем ту чушь, что твердят волки?
— Они предали кровь! И за это…
— Это наша земля!
— Мы должны вернуть себе силу.
— И равенство…
То были одни только пустые разговоры, но они упали в благодарную почву — и дали плоды.
Мой отец, Барт Бишиг, хотел менять сознание живых по своему усмотрению, — и не видел в своей разработке ни чудовищности, ни кощунства. А что злые языки говорят, будто будет война, так то говорят уже очень, очень давно, а война так и не случилась.
Или вот, скажем, лирин дорогой брат, Роден Маркелава, увлечённый артефактор и почти гениальный геммолог, доказал совершенно ясно: те камни, что мы питаем чарами, не были созданы ни природой, ни богами. Их сделали мы, колдуны, выпоив пустым скалам свою кровь. А если так, не должны ли разве месторождения яшмы и малахита, янтаря и авантюринов, сапфиров и бирюзы по праву принадлежать Родам?
Или, например, добродушный старик Тибор Зене, который спустился со своими больными коленями на самое дно труб и ходов под университетом Амриса Нгье, но нашёл не Бездну, а одну только горную породу и позабытый склеп с пустым саркофагом. Земли в Огице продаются исстари по колдовскому праву, до самой мантии, и передаются Роду; а если таковой истончился, другому Роду по результатам голосования; а если и другого Рода нет, то церкви. И почему же тогда Кланы считают и университет, и Огиц своими?
На Торге давно уже бывали люди разные, пронырливые и часто бесчестные, и Тибор держал над ними власть анонимностью и грозной репутацией. Расчёты под ритуал велись вяло и в закрытом тесном кругу. Предполагалось, что не всё удастся с первого раза; а если так, Конклав, в котором чернокнижники не имели большинства, докопается до правды, несмотря на все старания Хариты Лагбе её скрыть.
Потому ничего не происходило, — пока однажды в Огиц не приехал Барт Бишиг и не привёз какого-то ударенного на голову двоедушника, уверяющего, что ему суждено поймать Большого Волка. Было ясно, что его следует убить сразу же, как это случится; где-то тогда же собравшиеся неожиданно осознали, что не только у колдунов есть старые сказки.
