Эти ребята были, кажется, здорово популярны, — и я действительно их не знала, потому что все они были двоедушниками и играли свою низкую музыку. В группе были барабаны, бас и гитара, даже без пианино, которое в таких кругах презрительно называли клавишами; вокалист был подтянутым двоедушником с голым торсом во множестве бессмысленных татуировок, одетый в расшитые пайетками брюки-клёш и галстук в горох. Кажется, у него было разрисовано лицо.
Он что-то говорил, публика визжала, барабанщик в майке-алкоголичке тряс над тарелками длиннющими лохмами, а гитарист подскакивал на месте, как будто плясал на углях. Ёши прищурился и распахнул блокнот.
Барабанщик задал ритм несколькими ударами палочек над собой, взревела толпа. Солист извивался у стойки и пел о сексе, экстазе и том, как стоит перед кем-то на коленях. Это был чистый эпатаж; он танцевал, обжимался с басистом, ритмично дышал в микрофон, а в какой-то момент облизнул палец и погрозил им толпе, вызвав этим визг фанаток.
Я скривилась и собиралась сказать что-то язвительное, повернулась к Ёши, заглянула через его плечо в блокнот — и замерла.
Потому что то, что он рисовал, было
Он ловил какие-то отдельные короткие кадры, эстетику тела, точные, яркие жесты, и в небрежных набросках стало вдруг видно, что вокалист умеет двигаться, играет на публику и имеет богатую, интересную мимику.
Как он смог вообще — разглядеть его лицо с такой высоты?..
Я привстала, перегнулась через стол, прищурилась. Сцену заливал синий свет с отдельными красными ударами-всполохами. Влажно и чётко звучал бас, ровный ритм барабанной бочки отзывался где-то внутри. Я откинулась на стуле, прикрыла глаза и вычленила из надрывного хаоса звуков скрипучее, буйное гитарное соло, — такое быстрое, будто пальцы у музыканта были не живые, а идеально-механические, — и смещённый ритм баса относительно барабанов, создающий странный, гипнотический диссонанс.
Вокалист пел, конечно, не куполом, нет — плотным, вязким, жирным звуком, близко и остро выведенным через оглушительную носовую резонацию. На высоких нотах сложно было сказать, поёт он или стонет; в куплетах он переходил на хрипловатый, плотный речитатив, в котором за чётким выговором почти терялась мелодия. Скрипучее, фактурное окончание фразы, — и снова читка, такая быстрая, что я не могу понять, когда в ней можно успеть вдохнуть.
А потом он заорал так, что мне стало страшно за его связки, — но крик перешёл в длинную, звеняще-плотную высокую ноту, а затем — в воздушный тонкий мелизм.
Я попыталась примерить на себя, как можно что-то такое с собой сделать — и не смогла; в этом богатстве звуков, так резко отличающихся от привычных мне песен, было что-то почти нечеловеческое и вместе с тем звериное, агрессивное, земное.
— Он крутой, — сказала я Ёши, отчасти сама в это не веря. — Это зверь? Какая-то певчая птица?
— Вокалист, по-моему, выдра.
Басы гремели, и в чрезмерно густом спектре сцепившихся звуков стонуще-хрипло перебирал ноты пластичный, объёмный тенор. Толпа ревела. Звонкий удар в тарелки — неожиданная тишина инструментов — вокалист проехался в строчке от штробаса в свисток, а затем прошептал в микрофон что-то чудовищно нецензурное — ритмичный звук барабанов, гулкая мелодия баса, сумасшедшее гитарное соло. Это было про страсть, порыв и
Он направил микрофон в зал, — и человеческий хор оглушительно-чётко допел за него строчку.
Когда мы вышли из клуба, была глубокая, чернильно-тёмная, вязкая ночь, и на чистом небе сияли звёзды, — как будто оно, и в самом деле, натянутый над землями купол, который создатель проткнул кое-где иголкой. Они складывались в знакомый рисунок созвездий, и чуть правее немого остова радиовышки призывно сиял треугольник Южного Маяка; он звал к себе — в страшную, прекрасную даль, полную чудовищ и открытий, полную жизни, полную воли, полную смысла.
— Мне кажется, я поняла, почему тебе это нравится.
— Мм?
За спиной гремело. Концерт закончился, начались танцы, и теперь из колонок лилась примитивная ритмичная музыка, будто вся целиком состоящая из глухого баса и барабанного боя.
За спиной гремело, а здесь, на тротуаре перед сонной парковкой, было тихо-тихо. И в этой тишине легко было почему-то говорить пафосные, красивые слова, которые кажутся иначе смешными.
— Они живые, — сказала я.
Я вовсе не была уверена, что он поймёт или хотя бы не станет смеяться.
Но Ёши смотрел невидящим взглядом на Южный Маяк, его пальцы плотно сжимали блокнот с рисунками, а потом он уронил, так и не меняя выражения лица:
— Да.
