Мы ничего, по правде говоря, не знали друг о друге. Я не смогла бы вспомнить даже, на кого он учился, был ли женат раньше и как вышло, что он остался в своём Роду последним. И вместе с тем я знала о нём теперь вещи невероятно личные, — вроде того, что его внутренний голос говорит театральным хрипловатым басом, который получается у Ёши смешно и плохо. И он обо мне… тоже кое-что знал.
Наверное, наступит завтра — всё это забудется, смоется, выцветет, как старые фотографии, забытые на залитом солнцем столе. И сказанные слова покажутся глупостью, и вся это замершая в янтаре времени непонятная, странная лунная ночь станет короткой, неловкой, нелепой. Я предвидела это, я всё это проходила, я всё это знала, — и тем ценнее были хрупкие мгновения случайной интимности, тем отчаяннее я цеплялась в кружевную вязь непрошенных слов и глупую иллюзию, что именно сейчас я кажется — всё-таки — может быть — не одна.
— Те фигурки, — вдруг вспомнила я, когда Ёши замолк, дожидаясь, пока шумная компания прогогочет мимо, оглушительно хлопнут двери, закашляет дымом автомобиль. — Ты режешь их сам?
— Отражения?
— Да. Ты же принёс мне одну, с птицей. Кто это?
— Неклассический архетип, — он пожал плечами. — Она похожа на тебя. Ты понравилась бы моим птицам.
Я нахмурилась:
— Не знаю, нравишься ли ты горгульям. Честно говоря, — я вдруг хихикнула и перешла на таинственный шёпот: — не уверена, что я сама им нравлюсь.
— Может быть, они не знают, что такое красота. Мы смотрим каждый день на тысячи вещей, вовсе не осознавая их красивыми. — И тут же, без паузы и без перехода: — Водолей сегодня очень яркий.
Я нашла его на небе, — он клонился к западу, широко раскинув веер своих течений.
— Что он значит… для тебя?
Ёши улыбнулся чуть грустно, одними губами, и сказал явно совсем не то, что подумал:
— В детстве я называл его вилкой.
Я курила, и дым поднимался влево и вверх, уносимый холодным поток воздуха от спящей подо льдом реки. Он отзывался эхом чужих колыбельных и гудел едва слышным рокотом вечных течений; он пах тишиной, и пресной водой, и влажным камнем, — и, почему-то, весной.
Мы вернулись в особняк в половине четвёртого утра, и я даже успела торопливо облиться ледяной — бойлер не успел раскочегариться — водой и целых два часа, пролетевших, словно одно мгновение, пролежать носом в подушку. А когда я, позёвывая и скручивая сигарету, вышла на задний двор и разрезала ладонь ножом, — снова поймала затылком взгляд.
Оглянулась. Ёши стоял у своего окна в мастерской и наблюдал за мной, подсвеченнный только белым светом настольного софита. Я неловко помахала ему рукой, а он отсалютовал мне кружкой.
Наверное, он, в отличие от меня, ещё даже не ложился: Ёши был бессовестной совой и выползал из комнаты, замотанный в вафельный банный халат, когда мой день уже переваливал за середину. Мы сталкивались иногда в коридоре, или в холле, или в гостиной, кивали друг другу — и проходили мимо.
Стоило, наверное, пройти и вчера.
Ночью всё было… легко. А теперь всё запуталось, смешалось. Что он запомнил из всей той ерунды, что я успела наговорить? И что теперь делать со всем тем, что запомнила я? Как теперь на него смотреть, если где-то во мне живёт воспоминание о мягком, тёплом выражении лица, которое у него, оказывается, бывает? Как разговаривать — если мы невзначай перешли на «ты», но это вовсе не обязательно переживёт границу мрачного зимнего рассвета?
Вчера было легко, и слова отзывались внутри чем-то нежным, и мы понимали друг друга почти без слов, будто настроенные на одну волну слушатели чудн
Право слово, было бы проще, если бы он всё-таки заполнил ту мою таблицу!..
Что-то похожее у меня было разве что с Давлатом, моим первым любовником. Прекрасные несколько месяцев с ним запомнились мне сладко-терпким вкусом, запахом солнца и гомоном летних фестивалей. Нам было поразительно хорошо в постели, в которую мы упали как-то сразу, на второй день знакомства, — а вне её было неловко и странно; он отлично освоил тактику затыкания мне рта поцелуем, а я стаскивала с него штаны всякий раз, когда в моей голове заводились мысли.
Не могу же я, действительно, каждый раз при неловкой паузе задумчиво предлагать мужу обсудить трин солнца с Клемерой в его натальной карте?
В астрологии, которой учили меня, Клемера отвечала за коммуникацию, идеи и нестандартное мышление. Хорошо аспектированная Клемера встречалась у учёных, людей искусства и артистов. У Ёши Клемера была очень, очень хорошо аспектированная, и вся астрология — да и не только она — как мы вчера выяснили, была в его голове довольно… альтернативной. Он интересовался мунданом и игнорировал синастрию, считал, что дома в натальной карте могут быть разного размера, а ещё пользовался неклассическими отражениями, владел нумерологией по Лаалдхаага и оговорился вчера:
— Магия нашего Рода…
