Шредер лежал неподвижно на прогретой солнцем дороге, и Хэл на мгновение испугался, что тот сломал себе шею. Он чуть не бросился ему на помощь, но тут Шредер неуверенно шевельнулся, и Хэл замер. Карета быстро катила прочь, и все кричали:
– Назад, Гандвана!
– Оставь ты этого урода, сэр Генри! – Дэниел подскочил к нему и, схватив за руку, потащил прочь. – Он не мертв, а вот мы – скоро будем, если задержимся здесь еще немного.
Несколько первых шагов Хэл сопротивлялся, пытаясь вырваться из хватки Дэниела.
– Это не может так закончиться! Неужели ты не понимаешь, Дэнни?
– Я все прекрасно понимаю, – проворчал Большой Дэниел.
В этот миг Шредер, пошатываясь, приподнялся и сел посреди дороги. Гравий ободрал кожу на одной стороне его лица, но полковник пытался встать. Упав, он повторял попытку.
– Все с ним в порядке, – сказал наконец Хэл с облегчением, почти удивившим его самого, и позволил наконец Дэниелу увести себя.
– Эй! – крикнул Дэниел, когда они догнали карету. – Он настолько в порядке, что вполне сможет отрубить тебе кое-что, когда вы встретитесь в следующий раз. От него нам так просто не избавиться.
Пока они догоняли карету, Эболи придержал скакунов, и теперь Хэл снова схватился за уздечку головной лошади. Оглянувшись, он увидел, что Шредер уже стоит на дороге, пыльный и окровавленный, рука его по-прежнему держала меч. Полковник даже пытался тащиться следом за каретой, шатаясь, как будто проглотил бутылку дешевого джина.
Они удалялись от него рысью, и Шредер бросил попытки угнаться за каретой, зато начал кричать вслед:
– Видит Бог, Генри Кортни, я до тебя доберусь, пусть даже мне придется идти за тобой до самых ворот ада! Я тебя не забуду, сэр, я тебе все припомню!
– Когда явишься, прихвати с собой этот меч, который ты у меня украл! – крикнул в ответ Хэл. – Я насажу тебя на него, как свинью на вертел!
Матросы разразились хохотом и распрощались с полковником непристойными жестами.
– Катинка! Милая! – Шредер сменил тон. – Не отчаивайся! Я тебя спасу! Клянусь могилой моего отца! Я люблю тебя больше жизни!
Во время всех этих криков, перебранок и стрельбы ван де Вельде сидел, съежившись, на полу кареты. Но теперь он снова взобрался на сиденье и свирепым взглядом уставился на одинокую фигуру на дороге.
– Он что, сумасшедший? Как он смеет вот так обращаться к моей жене? – Он повернул к Катинке красное лицо и дрожащий подбородок. – Мадам, я надеюсь, вы не давали повода этому солдафону говорить вам такое?
– Уверяю, минхеер, его слова потрясли меня не меньше, чем тебя! Это настоящее оскорбление, и я очень прошу призвать его к ответу при первой же возможности! – ответила Катинка, одной рукой держась за ручку в дверце кареты, а другой придерживая чепчик.
– Я сделаю лучше, мадам. Он сядет на первый же корабль, что пойдет в Амстердам. Я не стану терпеть такую наглость. Более того, это именно он в ответе за то положение, в котором мы теперь находимся. Как командующий крепости он отвечает за заключенных. И их побег – следствие его некомпетентности и пренебрежения своими обязанностями. Этот ублюдок не имеет права говорить с тобой таким образом!
– Ах, почему же, имеет, – нежно заговорила Сакиина. – Полковник Шредер имеет право победителя. Твоя жена лежала под ним достаточно часто, раскинув ножки во всю ширь, так что он вправе называть ее милой, а если ему захочется быть честным, то может назвать и дешевой шлюхой.
– Заткнись, Сакиина! – завизжала Катинка. – Ты что, с ума сошла? Не забывай свое место! Ты – рабыня!
– Нет, мадам. Больше не рабыня. Я теперь свободная женщина, а вот ты – пленница, – ответила Сакиина. – Так что я могу тебе говорить все, что мне захочется, в особенности если это чистая правда.
Она повернулась к ван де Вельде:
– Твоя жена и галантный полковник развлекались друг с другом так нагло, что приводили в восторг всех сплетников в колонии. Они пристроили на твою голову пару таких здоровенных рогов, что они тяжелы даже для твоего жирного тела.
– Тебя следует хорошенько высечь, – пробормотал ван де Вельде, задыхаясь. – Ты не просто рабыня, ты сука!
– Ты не прав. – Алтуда приставил острие драгоценной турецкой сабли к огромному животу губернатора. – И ты немедленно извинишься за оскорбление, нанесенное моей сестре.
– Извиняться перед рабыней? Никогда! – взревел ван де Вельде.
Но Алтуда на этот раз кольнул его сильнее, и рев превратился в писк, как будто из надутого свиного пузыря выпустили воздух.
– Ты извинишься не перед рабыней, а перед рожденной на свободе принцессой с острова Бали, – поправил Алтуда губернатора. – И быстро!
– Прошу прощения, мадам… – процедил ван де Вельде сквозь стиснутые зубы.
– Вы так любезны, сэр…
Сакиина улыбнулась ему. Ван де Вельде откинулся на спинку сиденья и больше не произнес ни слова, но уставился злобным взглядом на жену.
