Амадо Эрнандес писал в предисловии к одной из своих книг: «Новую дорогу нельзя проторить, если не найдутся люди, способные вырубить лес». Всю свою творческую жизнь Эрнандес стремился к поискам нового. Ему было противно всякое подражание в стихах и прозе, свойственное некоторым из его соотечественников, стремление к фаворитизму, заигрывание с читателем. Он явился одним из немногих писателей, которые устояли перед характерным для филиппинской (тагальской в особенности) прозы XX века поветрием сентиментальности. Эрнандес упрекал своих собратьев литераторов в том, что они предлагают для экранизации и постановок на радио и телевидении «самые слезливые произведения». Страстность и публицистичность наряду с высокой мерой требовательности к себе составляют важную особенность творчества Эрнандеса.
Тонкая наблюдательность, злободневность тематики, доскональное знание всего, о чем он пишет, наконец, точная этнографичность, а не пресловутый «кулёр локаль» — все это придает роману Эрнандеса особую достоверность и убедительность. «Хищные птицы» — по-истине энциклопедия филиппинского народного быта и общественных нравов середины XX века. Читатель присутствует на бурных дебатах теперь уже ушедшего в прошлое Конгресса республики и на многотысячном митинге в защиту прав трудящихся на Пласа Миранда, где обычно собираются народные форумы, знакомится с жизнью филиппинской деревни и города, с партизанами-
Роман «Хищные птицы» заканчивается, как и начинается, войной: вспыхивает пламя большого крестьянского восстания. Мандо, Даной, Магат, Рубио и их сподвижники уходят в подполье, готовясь к новым боям с врагом.
В одном из своих стихотворений Амадо Эрнандес писал:
За годы и века иноземного владычества островитяне более ста раз поднимались на борьбу с угнетателями и поработителями. Роман «Хищные птицы» убедительно показывает, что нет такой силы, которая оказалась бы способной остановить ход истории, что никому не удастся покорить филиппинцев, истребить в них дух свободолюбия. Писатель верит: наступит день, когда подлинным хозяином страны станет филиппинский народ. И во имя этого светлого дня, говорит Мандо, не жаль отдать свои жизни.
Шла вторая половина тысяча девятьсот сорок четвертого года. Японская императорская армия на Филиппинах постепенно утрачивала свою былую мощь. С каждым днем нарастало сопротивление филиппинских партизан, все больше и больше беспокойств причиняли ей мирные жители. Японская армия испытывала серьезные затруднения с продовольствием. Однако полмиллиона штыков противника по-прежнему были направлены в грудь двадцати миллионов безоружных граждан, истощенных (трехлетним голодом, болезнями и зверствами оккупантов. Филиппинский народ мужественно противостоял врагу, пытавшемуся сокрушить его с отчаянием раненого зверя.
Обещания президента Рузвельта и генерала Макартура оставались обещаниями. Редкие налеты американской авиации не могли облегчить участь филиппинского народа, но он был исполнен решимости бороться до победного конца. После падения Батаана и Коррехидора в апреле и мае тысяча девятьсот сорок второго года массовое движение охватило самые отдаленные уголки филиппинского архипелага: горы Сьерра-Мадре на Лусоне, леса Минданао, побережье Бисайев. Лесистые склоны гор, поля и долины, реки и озера превратились в арену партизанской борьбы. Сердца всех, кому были дороги честь родины и память о национальных героях Лапулапу, Радже Солимане, Андресе Бонифасио[3], пылали благородным гневом.
Сентябрьским вечером к скромной хижине, приютившейся у подножия гор Сьерра-Мадре, подошли трое усталых путников. В сгущавшемся мраке издали хижину невозможно было различить на фоне лесистых гор. Вблизи же она напоминала гнездо огромной птицы, укрытое в густой листве деревьев.
