Свежая после умывания, в новом легком халатике, купленном всего лишь на прошлой неделе, Лена описала рукой полукруг, здороваясь с отцом. Они часто так с ним здоровались: она с размаху вкладывала ладошку в его крепкую грубоватую ладонь, и отец бережно пожимал руку дочери и улыбался.
– Мам, ты хоть сказала, когда братик от тети Виктории приедет! Что-то Андрюха у них загостил, тебе не кажется, а пап? – обратилась она за поддержкой к отцу, при этом первой выхватывая из общей тарелки пельмень и тыкая его в центр масленки.
– Приедет, как только старшая сестренка научиться подавать пример за столом, – заметила Татьяна Владимировна, отрезая кусочек масла и кладя ей на тарелку, стоящую под носом. – Кстати, Сережа звонил, – словно случайно спохватилась она.
– Ну… – скорее не нукнула, а промычала Лена, втягивая в рот горячий пельмень.
– Что, му?.. – передразнила ее мать. – Сказала, как ты и велела, что приедешь не позже десяти вечера.
– Зря сказала… устала я. Ты и говорить что-то, мам, стала как бабушка Вера: «Велела»… Съезжу, раз обещала, куда денешься!
– Ты будто повинность собираешься какую нести! – Татьяна Владимировна сердито отхлебнула из ложки бульон. Она всегда ела пельмени исключительно с бульоном, сама Лена – чаще всего со сливочным маслом, а папа в любом виде, в котором ему подадут – это зависело от того, кто их ему накладывал: если мама, то, значит, с бульоном, а если Лена, то без такового, как и себе. Однако при любой трапезе папа оставался неизменным себе: он абсолютно все ел с хлебом, по крайней мере это было действительно так, сколько помнила сама Лена, хотя однажды до ее ушей дошла реплика матери, адресованная отцу: «Теперь тебя приучили есть все подряд…»
Недовольная словами матери, а также собой, промолчав, Лена задумалась: во-первых, тащиться к Бобрышкиным придется автобусом, так как бензина практически оставалось на нуле, и завтра дай бог добраться на нем до заправки. Во-вторых, ей эта встреча с Сережей абсолютно была не нужна, так как для себя она уже твердо решила прекратить эти ненужные свидания. И остается лишь две причины, по которым к Бобрышкиным ехать все же придется: это чтобы сейчас все не выкладывать матери, пока она не объяснилась с Виктором, ну и еще из чувства приличия – честно и в глаза сказать Сереже обо всем.
С Сережей Бобрышкиным Лена познакомилась в Технологическом техникуме, где он преподавал черчение, а она прибыла туда расследовать одно мелкое хищение. Разговорились они совершенно случайно, а потом молодой мужчина в очках предложил ей сходить в цирк. Цирковое представление обещали со слоном и дрессированными медведями, а она так и вообще была в цирке лишь один раз, да и то в детстве. Короче, она согласилась, и вот потом их встречи растянулись на год. Так что, если бы Татьяна Владимировна в один прекрасный день заявила дочери, что сундук с приданным для нее готов, в этом не было бы ничего удивительного.
Покончив с ужином и поблагодарив мать, которая занялась мытьем посуды, Лена быстренько улизнула из кухни.
Включив в своей комнате маленький телевизор и время от времени подглядывая на экран, младшая Обручева стала нехотя собираться, чтобы, как она сама выразилась, посмотреть знакомый репертуар.
«А что, и на самом деле, вначале мы усядемся у него в комнате, затем он обязательно включит магнитофон, потом станет показывать уже опостывшие мне значки и наконец, рассказывая, где и при каких обстоятельствах он достал тот или иной, начнет примериваться, как дотронуться до моего плеча, да и то словно бы ненароком. А ведь знакомы двенадцать месяцев! За девять месяцев ребенок успевает появиться на свет! Вот и оказывается, что все хорошо в меру. А дальше… Дальше, Сережина мама, Лариса Евдокимовна, толстая, холеная женщина, пригласит нас к столу (Бобрышкины вообще очень поздно ужинают). Она так и скажет, не просто: идите ужинать или попейте чайку, а непременно: «Дети, прошу к столу». Но правда здесь в том, что это и в действительности будет стол по всем показателям. За ним Лариса Евдокимовна попытается скрупулезно рассказать все подробности, которые произошли с сыном на его преподавательской стезе, и несколько раз заострит внимание присутствующих на негативных явлениях, процветающих в преподавательской среде. Отец Сережи, Николай Николаевич, обязательно в течение всего ужина будет читать «Науку и жизнь», и разве что кот Лукреций внесет разнообразие в этот дом. Как только она усядется за столом, он раздобревшей, пушистой тушкой бабахнется гостье на колени, зная, что здесь его будут подкармливать прямо из рук. Лариса Евдокимовна станет конечно же ужасаться с умением провинциальной актрисы и не преминет подсунуть добрую дюжину салфеток – благо, что сосед по площадке работал в ресторане швейцаром и, таская их пачками, снабжал ими в достатке Ларису Евдокимовну за лишь двоим им ведомые услуги».
Тем не менее, прихорашиваясь перед зеркалом, Лене захотелось вздохнуть, но в комнате объявилась Татьяна Владимировна, и она раздумала это делать.
