Теддина биография волновала меня сейчас меньше всего. Я злился на него, но еще больше на себя, что позволил втянуть в эту глупую историю, да еще при Птице. Хотя потому и позволил, что при Птице. Потому что увидел в ее глазах кроме беспокойства еще и понятное, в общем, любопытство. Вот только на что надеялся? Что этот не самый приятный факт биографии, «скелет в шкафу», остался далеко в прошлом и никак меня больше не достанет. Наивная лесная зверушка — сказал бы Йойо! Зачем только Сину понадобилось копаться в моем личном деле, рисковать, доставая его из директорского кабинета. Что он хотел там найти и зачем? Скорее всего, смеха ради, поиздеваться при случае. Так ведь молчал все это время, только зачем-то Птице его подсунул, да наверняка еще прокомментировал от души. Хотя она все же молодец! Зря я так на нее… Обычно после этого на тебя сразу как на придурка смотреть начинают, как на идиота конченного, словно, в самом деле, ты у них на глазах в штаны мочишься, да слюни пузырями пускаешь. А она ничего — разговаривает как обычно, не шарахается, не косится.
— А тебя правда в психушке лечили?
— Правда. Ты же читала.
Солнце припекало совсем по-летнему, по голубому ясному небу быстро бежали небольшие круглые облака, вокруг нас простиралась безмятежная равнина, исчерченная черными зигзагами трассы. Слышался отдаленный рев моторов и временами щебет, рыскавших неподалеку в поисках корма воробьев. Остаться бы здесь навсегда, прорасти травой, ни о чем не думать, не знать и не помнить. Какой с травы спрос, знай себе расти потихоньку, хлорофилл вырабатывай, все просто и ясно.
— После аварии?
— Угу, — я усмехнулся и процитировал, — посттравматический синдром, психическое расстройство вследствие стресса.
— Вылечили?
— Как видишь…
— Прости…
— Ладно, все нормально.
Я наконец-то смог вздохнуть полной грудью, так что в горле засвистело. Какое же это было блаженство — дышать свободно.
— На самом деле вылечили. Хоть по ночам орать перестал. Напугал?
Она кивнула, и глаза у нее повлажнели. Напугал, конечно, идиот такой. Просто так вдруг прижало, что соображать перестал. До сих пор ее крик в ушах стоял. Да как она удержать меня пыталась, а я вырывался, не скоро забуду. Так стыдно было, что лучше бы выпрыгнул да шею свернул. Я вздохнул тяжело, а она несколько раз шмыгнула носом и спросила:
— Там очень страшно было?
— Где?
— В психушке…
— В клинике? Да нет, не очень… У нас спокойное отделение было, детское. Буйных не было почти, странные были, неприятные. Пацан один ходил, безобидный вроде, а взгляд такой — мороз по коже. И то слюни, то пена изо рта. А еще один все палочки собирал. Найдет на прогулке и ходит с ней везде, даже спал, зажав в руке. А если у него забрать пытались это сокровище — побелеет весь и тонко так визжать начинает. Аж уши ломило. Он еще любил этой палочкой во все подряд тыкать. Подойдет к тебе и тычет. Может, думал, что волшебная, превратить во что пытался. Я все боялся, что он однажды в глаз ей ткнет, рукой прикрывал. Обошлось. А еще к нам в палату иногда девушка тайком приходила, взрослая уже. Зайдет и давай то ли бормотать, то ли подвывать. Так чудно. Я раз слушал-слушал, и вдруг понял, что она поет. По-своему, конечно… Да я совсем немного помню, пичкали чем-то, постоянно спать хотелось… еще есть… и голова болела. Большей частью валялся на койке как овощ вареный, мутило после уколов… В общем, может хватит об этом.
— А ты аварию помнишь?
— Нет. — Я соврал ей. Я просто запретил себе вспоминать, потому что, когда тот день и все, что пришлось увидеть и пережить, всплывали в памяти, мне хотелось замолчать навсегда. Она снова посмотрела на меня очень внимательно и серьезно, и тогда я сказал. Подумал, может для нее это важно, и она не из пустого любопытства спрашивает:
— Помню только, как в окна машины хлестали потоки дождя. От этого в салоне было темно, как будто уже наступили сумерки, хотя был день. Автомобиль тряхнуло и у меня выпала из рук игрушка, маленькая машинка, грузовичок, (мне тогда еще были интересны машинки), и закатилась под сиденье. Я нагнулся, чтобы ее поднять, в этот момент раздался звук удара, и все вокруг завертелось с шумом и скрежетом. Я свалился на дно и меня придавило, и кто-то ужасно так закричал. От этого крика меня чуть не стошнило. Возможно, это был мой собственный крик. Это я сейчас так предполагаю. Потому что родители, они не успели бы закричать, все случилось слишком быстро… Во всяком случае я хочу в это верить, что они ничего не поняли и не почувствовали, что не мучились…
Потому что думать по-другому было бы слишком тяжело и жить с этим тоже. Люди, которые приехали на аварию поначалу решили, что никого в живых не осталось, автомобиль был весь перекорежен. Его начали стаскивать с дороги, и я закричал. Потом салон, вернее то, во что он превратился, долго резали на кусочки, чтобы добраться до меня. А когда добрались, я был весь в крови, только кровь была большей частью не моя.