Я почему-то так и подумал, что ей нравятся сказки. Она и сама порой казалась мне похожей на сказочную принцессу, которую козни злого мстительного колдуна отправили в наш мир, сделав обычной девочкой. Но которая все равно излучала волшебный свет, так что сразу было видно какая она на самом деле необыкновенная и сказочно прекрасная. А может ее послала в наш мир добрая фея, чтобы сделать его немножко лучше.
— А знаешь, что в сказках мне нравится больше всего? Даже не чудеса или волшебство, хотя это тоже важно. А то, что они всегда хорошо заканчиваются.
— Действительно. Так и есть обычно. Но ведь не всегда. Есть же сказки и не совсем веселые.
— Да, есть. Но я не люблю такие. Это неправильные сказки. Мне, когда такая попадается, я всегда ей свою концовку придумываю, хорошую, где все счастливы.
Я все-таки не выдержал и рассмеялся, но Птица не рассердилась, поняла, что я не над ней смеюсь. Тоже заулыбалась и слегка ткнула меня кулачком в плечо. Потом все же надула щеки и нахмурила брови в притворной обиде.
— Ну вот! А говорил, не будешь смеяться! Обманщик!
— Ну надо же, Птица! Вот ты, оказывается, фантазерка! Мне бы такое в голову не пришло, историю переписывать. Прости, больше не буду!
— Все равно обманщик! Зато, ты можешь ее нарисовать.
— Да, верно.
Устав ходить, мы присели на украшенную чем-то вроде черных зубчатых дисков, белую деревянную скамейку, стоявшую посреди одного из залов и продолжили непринужденно болтать.
— Вообще-то, это — экспонат, — небрежно заметил, пробегая мимо нас какой-то длинноволосый парень, одетый в черную водолазку и такого же цвета джинсы. — Но, если вам удобно, то сидите, не беспокойтесь.
— Спасибо, — поблагодарили мы, немного растерявшись, но он уже умчался. А встав действительно заметили прикрепленную к «скамейке» табличку, которая гласила, что это было «Прокрустово ложе № 5». Остальные четыре или сколько их там понаваял художник, очевидно, размещались в других залах. На всякий случай, мы не стали больше возле него задерживаться.
Уже на выходе мое внимание привлек киоск, на широком прилавке которого пестрели обложками каталоги и буклеты, посвященные экспозициям различных музеев. Среди прочего там были наборы открыток с репродукциями картин известных художников. Присмотревшись, я тихо охнул от восхищения, заметив Йона Шефлера. Я очень любил его городские пейзажи, выполненные в удивительной манере, словно сквозь влажное, залитое дождем стекло. Иногда мне горячо, до страсти, хотелось жить в мире его картин, погрузиться в него как в омут и исчезнуть из этого мира, об острые углы которого я постоянно набивал синяки и шишки. Впервые, увидев одну из его работ в гостях у Карандаша, я долго не мог оторвать от нее взгляд. Маленький квадрат на стене производил впечатление волшебного окна в иной мир, мир ночного города. Он мерцал разноцветными огнями, разбавлявшими густую синеву ночи, обещая поведать множество таинственных истории, которые, не говоря ни слова, рассказывали персонажи его работ: ночной велосипедист, стоящая у светофора женщина с ярко-красным зонтом, пестрая толпа у входа в кинотеатр. Я так долго смотрел на поразившую меня картину, что Карандаш, добродушно похлопав меня по плечу, снисходительно заметил:
— Между прочим, это оригинал. И лучше не спрашивай, сколько он стоит. Пошли чай пить, расскажу, как он ко мне попал.
Это был один из самых уютных вечеров в моей жизни. Мы сидели в крохотной кухне Карандаша и ждали, когда закипит тонко посвистывающий на плите, чайник. Потом он долго колдовал, заваривая напиток по особому рецепту, так что в воздухе разливался дивный аромат трав, среди которых особенно выделялись запахи чабреца и мяты. И если закрыть глаза, можно было представить себя на цветущем лугу, где-нибудь в разгаре лета. Когда чай настоялся и был готов, мы вернулись в гостиную за маленький столик. Карандаш достал из шкафа две, как он сказал, особые, гостевые чашки из тонкого почти прозрачного фарфора с изящными букетиками голубых цветов по бокам. Разложил на тарелке золотистое песочное печенье, нарезанный ломтиками кекс с изюмом, открыл изысканную коробку шоколадных конфет, и сделав приглашающий жест рукой, произнес:
— Так вот, Шефлер. Было это в одной командировке. Я, знаешь, люблю, бывая в новых местах исследовать антикварные лавочки. Удивительная в них атмосфера, другая реальность. Вся эта, буквально, пыль веков у кого-то аллергию вызывает, а для меня наоборот, запах времени. И вещи, уже не просто обыденные вещи, а как дорогое хорошее вино столетней выдержки. Некоторые просто в руках подержать, и то наслаждение. Как представишь, сколько они сколько судеб видели. Может, были дороги хозяевам, а может, раздражали. Это можно почувствовать, если внимательно присмотреться. У каждой такой вещицы с историей, свой аромат, свой характер, свой голос, если позволишь. Каждая таких нашепчет сказок и былей, только прислушайся.