— Да что я ему сделал? — невольно вырвалось у меня. Как же я от них устал. Эту неприязнь, которую Тедди при каждом удобном и неудобном случае демонстрировал по отношению ко мне, я ничем кроме как фактом своего существования, не провоцировал.
— Ты — ничего, — внезапно откликнулась на мой риторический вопрос Птица. — Он просто Йойо не любит.
Это было даже любопытно. За что интересно ему можно было не любить Йойо? За ночные посиделки, за песни, за шуточки и странности? Так Тедди вроде ничего из этого списка не касалось. Они почти не пересекались в интернате, насколько я успел заметить. Друзей у них общих не было, врагов и интересов тоже.
— Так, а я здесь при чем?
— Ну…, - протянула негромко Птица, — ты с ним вместе живешь…
Она посмотрела, смешно наморщив нос, и улыбнулась.
— И что с того?
Хороший повод, нечего сказать. Вот он с Сином в одной комнате живет, с самым популярным и авторитетным чуваком в нашей округе, лучшим его другом числится. И я, допустим, к тому тоже не испытываю никаких теплых чувств. Ай, да что там, допустим! Просто не испытываю и все. Просто видеть его иногда не могу. Но ведь не стараюсь Тедди пакости делать. Какой в этом смысл?
— Не переживай, — тихо сказала Птица, — он отстанет скоро. Он не такой злой каким кажется. Тедди, ведь, тоже сначала к Йойо в комнату заселился, Син рассказывал. И уже на следующий день от него сбежал. А потом обратно просился, но Йойо его не взял. Вот он и обиделся. Да и не только это…
— Понятно, — сказал я, хотя ничего в этой истории мне понятно не было. Ну не ужились, с кем не бывает. Что теперь столько времени дуться. Они и в самом деле были настолько разные, что представить их рядом, мирно сосуществующих на нескольких квадратных метрах, было трудно. Хотя, вот с Сином Тедди тоже не очень характером схож. Однако же, ничего, живут душа в душу, друзья-приятели.
— Только я здесь каким боком?
— Чудной ты, Хьюстон! — захихикала Птица. — Не понимаешь, да? Йойо ведь не любит, когда его друзей обижают. Вот он и пытается через тебя, его достать.
— Уф, как будто я ему жаловаться буду.
— А ему не надо жаловаться, он и так все видит.
Я хмыкнул. До того забавной мне показалась мысль о всевидящем Йойо, который, по-моему, дальше своей гитары ничего не замечал. Но все же стало так хорошо и тепло от того, что Птица думала, будто Йойо переживает за меня. Она снова тихонько засмеялась, прикрыв ладошкой рот, и сказала вполголоса:
— Ребята на тебя ставки делали, сколько ты с Йойо продержишься.
— В каком смысле — продержишься?
Я оторопело уставился на еще пуще захихикавшую Птицу. Однако, какое внимание к моей незначительной персоне вдруг обнаружилось. Целый тотализатор!
— В том смысле, сколько продержишься пока стучать на него не побежишь, или в другую комнату проситься. Последний рекорд был — восемь дней. Но тот парень сам был с прибабахом, его потом совсем от нас забрали, он чуть интернат не спалил. Все считали, что самое большее через три дня спечешься.
— Да уж, весело, — проворчал я, — только зачем мне на Йойо стучать? Что за бред? Он мне ничего плохого не сделал.
Птица посмотрела на меня таким лучистым, одновременно веселым и удивленным взглядом:
— Ты действительно не понимаешь да, Хьюстон?
Я что-то промямлил, хотя откровенно сказать, так и не понял, в чем здесь подвох был. Да и волновало меня это как-то мало. Хотя вот интересно:
— И что, хоть кто-то на меня поставил?
Она кивнула.
— И кто этот сумасшедший?
— Син.
Надо же, кто бы мог подумать. Меньше всего ожидал от красавчика такой веры в мой потенциал. Даже смешно стало. Птица тоже улыбнулась и, откинувшись на спинку, прикрыла глаза, изредка посматривая на меня сквозь опущенные ресницы.
Из города выехали уже в сумерках. Быстро стемнело, и салон погрузился в приятный полумрак, за окном то и дело мелькали далекие золотые огни. Все быстро угомонились, в том числе и Тедди с компанией. Птица была права, они успели где-то накачаться пивом и сейчас мирно похрапывали, развалившись в креслах. Птица тоже, кажется, задремала, и я мог свободно, не боясь смутить, смотреть на нее. Спутанные пряди волос закрывали высокий чистый лоб, отбрасывая на него густую тень, лицо было как у спящей русалки, призрачно-прекрасным. Автобус тряхнуло, и ее рука, соскользнув с колена, легла, почти касаясь моего бедра. Она смутно белела в темноте, и мне вдруг пришла в голову совершенно шальная, невозможная мысль. Мысль настолько же безрассудная, насколько заманчивая. Нас никто не мог видеть, и я решился. Затаив дыхание, осторожно, словно спящую бабочку накрыл ее руку своей ладонью. Она едва слышно вздохнула. А в следующий миг голова Птицы, плавно качнувшись, опустилась на мое плечо.
— Разбуди, когда будем подъезжать, — сонно пробормотала она, не открывая глаз. Надо ли говорить, что я всю дорогу сидел, буквально, не дыша от счастья, тихонько сжимая иногда ее теплую, маленькую ладонь и чувствуя себя совершенно вознагражденным за все треволнения этого бурного, насыщенного дня.